Поражённый молнией дуб

Рассказ

Динис Буляков

Поравнявшись с наполненной водой бочкой, трактор резко остановился. Вспотевший – только зубы сверкают – Забир-агай спрыгнул на землю, расправил плечи так, что суставы захрустели. Достав из кармана платок, протёр запылившееся лицо, присел на корточки. Не спеша свернул цигарку.
– Ну как, Маулит, братишка, не укачало тебя на пашне? Вон и заря уже занимается. 
– Усталости-то нет, да больно земля каменистая, того и гляди плуг сломается.
А ему и дела нет до моего ответа – похлопав по своим карманам, нашарил спички и широким шагом направился к пригорку неподалёку.
Я-то понимаю: неспроста он остановил здесь трактор. И заговорил-то со мной, чтобы не чувствовал я себя потерянным. Вот сейчас поднимется на пригорок, приложит ладонь козырьком ко лбу, посмотрит в сторону села. Если не покажется на дороге лошадь, бросит разочарованный взгляд на поднимающееся из-за гор солнце и, позабыв даже воды в трактор залить, поедет дальше.
Но в этот раз я не угадал. Не дойдя до пригорка, Забир-агай свернул направо. Здесь несколько дней назад во время сильного дождя молния попала в одинокий дуб и разбила его.  Забир-агай почему-то снял фуражку, наступил левой ногой на обугленный пень. 
Пытаюсь представить его лицо в эту минуту. Печальный взгляд его карих глаз, насупленные брови, растрёпанные ветром пряди черных как смоль волос падают на лоб. Только на виске то и дело дёргается продолговатый шрам. Отметина войны – говорят, до сих пор там, в кости у него осколок мины торчит.
Не знаю, почему он прикипел к этому дереву. И пользы-то от безродного дуба не было – разве что тень в жаркие часы. Для пашни – помеха: начнёшь пахать, сеять, объезжать надо. В какой-то год бригадир даже людей с пилами отправил, да Забир-агай прогнал их от дерева.
Одинокий дуб… Чем он так дорог? Может, схожесть судеб сдружила их?
Я подошёл к дяде Забиру. Хотел узнать, о чём он задумался. 
– Бедный, как его раздробило…
Сосед мой не отвечал. Стоял, вперив взгляд в одну точку. Я добавил:
– Говорят, раньше парой они росли…
Опять не ответил Забир-агай, только тяжело вздохнул и повернул обратно. Остановившись у трактора, сказал:
– Братишка, а ведь ты неправильно сказал – бедный. Это был гордый, очень гордый дуб. Видишь, даже оставшись один, не сдался, не склонил голову. Нелегко жить и за себя, и за того, кого унесла злая судьба. Вот почему его так раздробило. Земля задрожала, когда рухнул гордый дуб.
Поднимающиеся над горизонтом алые лучи восходящего солнца разливались над полем. Прохладный ветерок повеял дыханием весны, в груди возникло странное ощущение свежести, а вспаханная земля дыбилась волной, как пух. Впадины наполнились молочным густым туманом. А с пригорка под солнечными лучами поднимался пар. Чуть погодя, на краю поля показалась лошадь. 
Забир-агай быстро заскочил в кабину.
– Маулит, братишка, оставайся-ка тут, – сказал он и поехал, оставляя глубокие борозды.
Деда Сагита, водовоза, я издалека признал. А вот кто-то в белом платке спрыгивает с телеги и машет мне – дескать, поторапливайся. Это повариха Марьям-апай, к рассвету уже и завтрак привезла.
На мягкой траве расстелили брезентовую «скатерть», и я прилёг на бок. Сагит-бабай, как обычно, сидит в телеге, хитро прищурив левый глаз и постукивая кнутовищем по своим сапогам.
– Ну, мой командир, когда невесту приведёшь? Постой-ка, а та, с нижней улицы, чья дочка?
Марьям-апай перебивает болтливого деда.
– Тебе всё шуточки шутить, а ведь они пахали всю ночь. Проголодались… – Сказав это, повариха взглянула на отъехавший далеко и казавшийся лишь чёрной точкой трактор. Не потерявшие ещё красоты глаза её печальны. Сейчас ей лет тридцать пять, а может, сорок. В селе её называют несчастливой. В семнадцать лет пошла замуж, и муж оказался пьяницей. Часто обижал её, даже руку поднимал. Не привыкшая к такому обращению Марьям бросила его да и вернулась. Смолоду осталась одна, даже детей не успела завести.
– Забир-агай решил поработать, пока я ем, – сказал я, прихлебывая суп, который налила Марьям-апай.
Сделав круг вокруг поля, трактор остановился у разбитого дуба. Забир-агай всё не показывался. Повариха взяла с телеги и набросила на плечи кашемировый платок, сказала:
– Схожу за ним, а то остынет похлёбка.
Держась за поясницу, Сагит-бабай слез с телеги. Проводив взглядом торопливо семенящую по вспаханному полю женщину, бросил:
– Эх, жизнь…
Даже мне понятно было, что он имел в виду.
– А почему же они не поженятся? – спросил я у старика. Вместо ответа он начал поглаживать пегую кобылу по холке.
Тут мне вспомнился прошлогодний случай.
…В летний день косили мы сено. Забир-агай был с нами. Поварихой и тогда была Марьям-апай. Она принесла обед. И вдруг откуда-то появилась змея и ужалила её в ногу.
Что делать? Пока мы стояли в растерянности, прибежал Забир-агай. Времени на раздумья не было. Он осколком стекла рассёк место укуса и выдавил заражённую кровь. Вырвав лоскут из своей рубахи, перевязал рану и бережно понёс женщину в сторону села. Видели бы вы, как радостно улыбалась тогда Марьям-апай! Да-да, счастьем светилось её лицо сквозь слёзы – забыты были и боль, и страх…
…Внезапно душераздирающий крик как будто расколол небо:
– А-а-а!.. А-а-а!..
Сагит-бабай от неожиданности выронил свой кнут.
Когда мы прибежали к трактору, Марьям-апай стояла бледная, как бумага. А на вспаханной земле… там, раскинув руки, ничком лежал Забир-агай. Казалось, собрался обнять эту мягкую, как пух, пышную, крупитчатую землю…
–Забир, мой Забир… Что же это ты? – только и произнесла Марьям-апай и в рыданиях упала рядом с трактористом, целовала его пыльные щёки, лоб. Слёзы её текли ручьями.
Да вот только… не поднялся больше Забир-агай. Не увидел, как, испуская тысячи лучей, восходит солнце над его головой, не услышал, как поют жаворонки, радостно машущие крыльями высоко в голубом небе. Только и успел заглушить трактор, спуститься и, как поражённый молнией дуб, рухнуть на пашню. Наверное, хотел обнять землю перед смертью.
Мне было вдвойне тяжело. Во-первых, потрясение от смерти дяди Забира. Кружилась голова, сердце едва не выпрыгивало из грудной клетки. Во-вторых, при каждом взгляде на Марьям-апай как будто что-то обрывалось внутри.
Дядю Забира положили в телегу. Двинулись в сторону села. Марьям-апай осталась стоять. У деда, сидевшего рядом со мной, в глазу показалась серебристая капля.
– Счастливая смерть на заре приходит, – сказал он и, не глядя на меня, продолжал: – Только что ведь как лев был. Да, мой командир, это был мужик… Эх, жизнь…
Некоторое время он молчал, как будто прислушиваясь к мерному скрипу колес, только временами  беспокойно оглядывался. 
– Вот послушай, сынок, что скажу, и поверить трудно! – Старик прочистил горло. – Это было, когда колхозы начинались. Лихие времена, смута, убивали друг друга люди… Много чего навидались мы, много. Забира, по тем временам одного из самых толковых парней в селе, выбрали мы председателем коммуны. Ох, и отчаянный же он был. Страха не знал, смерти в лицо мог смотреть.
Много он сил приложил, чтобы поднять народ из бедности и невежества. Комсомол в селе появился, мечеть в школу переделали. Опять же, из волостного центра молодую учительницу он привез. Наладили учёбу детишек.
Да разве смирятся муллы да муэдзины с таким положением? И вот однажды подкараулили, когда Сюярбика (так звали учительницу) одна осталась в школе, да и заперли снаружи. «Вероотступница, окаянная, нечистая!» – кричали муллы и средь бела дня подожгли школу. «Ну-ка, гори заживо, безбожница!» – вопили, проклятые.
Услышав о пожаре, Забир тут же верхом с поля прискакал. Не раздумывая, бросился в огонь. Говорю же, отчаянный был. Спас Сюярбику, вынес из того огня.
Мы со стариком, не сговариваясь, невольно оглянулись. Лицо дяди Забира было такое же красивое, как при жизни, зубы сверкали – можно было подумать, что просто притомился и уснул, и видит сны. Просто уснул…
– Они поженились, любили друг друга, – продолжал Сагит-бабай. – Школу открыли в другом доме, опять детвора училась. Однажды вызвали Забира в волость. Пользуясь тем, что нет хозяина, те озверевшие подлецы  среди ночи сломали дверь и ворвались в его дом. Сюярбика пропала в ту ночь.
На другой день Забир вернулся, а любимой жены дома нет, все разворочено, разбросано. И напоследок…
Опять заблестели в глазах старика серебристые капельки. Он неуклюже ткнул кнутом в сторону недопаханного поля.
– Нашли тело его жены, истерзанное, висело на том самом дубе, который от молнии погиб… Под дубом и похоронил он свою Сюярбику. Да, под этим самым, в который намедни молния попала. 
Сагит-бабай замолк. Спустился с телеги и пошёл пешком. Я последовал за ним. Вокруг стояла тягостная тишина, к горлу подступил комок. Почему-то потемнело в глазах.
– Так, выходит… мы у этого места всегда пахали?
– Да, командир, от того, видать, и разорвалось его сердце, что увидел сгоревший пень вместо дуба. Он ведь не предал любимую, ни на кого и не взглянул с того самого дня. А землю над святой для него могилой теперь распашут – дуб-то уже погиб.
– Нет-нет, – выдавил я, и голос мой дрожал. – Там… там будет сад цвести. Сад…
Невольно взгляд мой упал на правую руку старика. К его ладони прилепился комок сырой буроватой земли. И вот, комок этот напоминал человеческое сердце. Ну, конечно, сердце – сердце человека! Горячее, согретое бессмертной любовью сердце Сюярбики...
Иду рядышком с телегой. Не могу остановить дрожь в губах, дыхание перехватило. С усилием поднимаю голову, и кажется, что перед глазами – гордое лицо дяди Забира.  Шагаю, и подошвам моим горячо: как будто чувствую жар сердца Сюярбики там, под землей. И дуб, пораженный молнией, так и стоит перед моим взором.

Перевод Ильдара Сафуанова
 

© 2023 by TheHours. Proudly created with Wix.com

Адрес редакции: 115184, Москва, М. Татарский пер., д. 8
Телефон: (495) 951-16-94
E-mail: tatar.mir@yandex.ru