Средняя Азия – хлебная сторона…

Нанизаны на единую нить

Марат Сафаров

Кадры гуманитарной катастрофы в Сирии, исход сотен тысяч беженцев со своей родины, принятие и неприятие их европейскими государствами – все это стало одной из трагических страниц наших дней…. Так продолжается уже несколько лет. Пишу эти строки и слушаю в новостях о штурмующих берега Греции новых потоках беженцев – уже не только из Сирии, но и из Афганистана, стран Африки, об открытых и закрытых «коридорах», атмосфере ненависти и недоверия со всех сторон. Европа переживает очередную драматичную страницу своей истории. Непрошеный гость (заменяю продолжение «неполиткорректной» ныне поговорки!) - не принесет радости. От беженцев обороняются; беженцы пытаются преодолеть преграды на пути в неведомый им мир. Обе стороны остаются при своем мнении и убеждениях.Кадры гуманитарной катастрофы в Сирии, исход сотен тысяч беженцев со своей родины, принятие и неприятие их европейскими государствами – все это стало одной из трагических страниц наших дней…. Так продолжается уже несколько лет. Пишу эти строки и слушаю в новостях о штурмующих берега Греции новых потоках беженцев – уже не только из Сирии, но и из Афганистана, стран Африки, об открытых и закрытых «коридорах», атмосфере ненависти и недоверия со всех сторон. Европа переживает очередную драматичную страницу своей истории. Непрошеный гость (заменяю продолжение «неполиткорректной» ныне поговорки!) - не принесет радости. От беженцев обороняются; беженцы пытаются преодолеть преграды на пути в неведомый им мир. Обе стороны остаются при своем мнении и убеждениях.


Вспоминаются в связи с этим другие сюжеты, известные по мемуарам очевидцев – прочитанным и услышанным. Великая Отечественная война, эшелоны с эвакуированными советскими гражданами, движущиеся на восток - в теплый мир Средней Азии. Сколько семей нашли приют в мусульманских домах. Не только условия войны и направления эвакуации сказались здесь, а вековой обычай гостеприимства, помощи слабому, оказавшемуся в беде. 
Наряду с представителями всех народов Советского Союза, мусульмане не только отстаивали независимость общей Родины на фронте, помогали своим трудом в тылу, но и явили пример сострадания и бескорыстной помощи спасавшимся от войны. В Средней Азии, в Татарстане и Башкирии – двери домов были открыты гостям военного времени. Сколько людей старшего поколения вспоминали о теплоте приютивших их семей! Это стоит знать и поколениям, к счастью, не пережившим ужасов войн и разорений. 
В год 100-летия ТАССР и 75-летия Победы пришло особое время собирать (уже скорее в архивах – государственных и семейных), публиковать свидетельства эвакуированных в разные уголки современного Татарстана. Казань, Чистополь, Мензелинск, сотни больших и малых деревень – татарских, русских, чувашских дали кров, обогрели, делились последним. В нашу пору такие примеры несут в себе и важную воспитательную задачу, помогают молодежи – очень разной и часто разобщенной, понимать друг друга на примерах судеб и поступков предков.
И все же, Средняя Азия – особый сюжет истории эвакуации. Воспоминания людей - примечательный пласт мемуарной литературы. Во многом известность этому придала высокая концентрация в тыловых Ташкенте, Самарканде и других городах деятелей культуры, сумевших особо отчетливо выразить свое время.
А многие мои соплеменники – татары, включая близких родственников, еще в предвоенные годы, обрели дом в Средней Азии, покидая родные села от тягот эпохи, направлялись в благодатные края. Обрели они на долгие десятки лет новый кров и новых соседей, от которых перенимали древние обычаи, рецепты щедрой кухни, мелодику языка, и которым, в свою очередь, также помогали – становились учителями, служили мостом между русской культурой и Востоком.
Мысли эти – памятные и современные, связаны еще с одним сюжетом – творчеством большой узбекской поэтессы Зульфии (1915-1996). Из биографии Зульфии запомнился мне один эпизод. Когда в Ташкенте в годы войны жила Анна Ахматова, во время её болезни, муж Зульфии – поэт Хамид Алимджан, приносил продукты, в том числе круглые, словно солнце узбекские лепёшки. Ахматова благодарила, передавала привет Зульфие и приглашала в гости, в свою скромную комнату на улице Карла Маркса, близ шумного базара, где в старом деревянном доме жили эвакуированные московские и ленинградские литераторы. Зульфия из робости так и не решилась придти к Анне Андреевне, но очень любила её стихи, переводила на узбекский. Как важно помнить и эти, не только литературные, но и теплые человеческие связи! 
Насколько я знаю, среди читателей нашей газеты есть много выходцев из Средней Азии, живущих ныне в Татарстане, Москве и в других регионах России. Читают и в Ташкенте, где у газеты много верных друзей среди активистов местной татарской общины.
Думаю, что уроженцам Узбекистана биография и стихи Зульфии хорошо известны (могу судить по своим узбекским знакомым, много рассказывающим мне о древней и новой узбекской литературе). Тем же, кто впервые слышит имя поэтессы, постараюсь привести краткие сведения из её жизни. 
Зульфия Исроилова родилась в Ташкенте в семье литейщика-кустаря, в махалле Укчи – улице Оружейников. В Узбекистане любят подчеркнуть, что Зульфия появилась на свет в особое время – бахор-весну, когда в преддверии знойного лета улицы и сады наполнены свежестью и живительной зеленью. И стихи её стали весенними, свежими.
С детства Зульфия увлеклась литературой, осваивала классические образцы узбекской поэзии. Мать знала много песен, легенд, которые очень увлеченно рассказывала детям. Она и привила Зульфие любовь к слову и к литературному узбекскому языку. Родители желали видеть своих детей высокообразованными, культурными. И их мечты сбылись. Зульфия, окончив среднюю школу и женское педагогическое училище, стала работать в редакциях республиканских газет и журналов, увлеклась поэзией. В 17 лет вышел ее первый поэтический сборник «Страницы жизни», в который вошли стихи о молодежи, дружбе и красоте человеческой души. С 1938 года она работает в различных издательствах, является членом республиканских и межреспубликанских организаций. 
Эта была интересная эпоха – в культурной жизни Ташкента 1920-начала 30-х гг. еще присутствовали джадиды-просветители, как узбеки, так и татары, получившие образование в новометодных медресе. Рядом с джадидами соседствовала и формирующая узбекская советская интеллигенция. Большое влияние на Зульфию оказали образ и творчество Хамзы Хакимзаде Ниязи (1889-1929), которому поэтесса впоследствии посвятит свое стихотворение «Все помыслы мои в Шахимардане». Тут стоит заметить, что Хамза учился в Коканде в мектебе татарского педагога Салахеддина Маджиди (Мазитова, 1878-1956). Все переплетено - судьбы татарского и узбекского народов, их культуры.
В этом ярком мире изменяющегося Туркестана Зульфия стала публиковаться и входить в литературу. Вскоре она соединила судьбу с будущим классиком узбекской поэзии Хамидом Алимджаном (1909-1944).
Потом была большая жизнь: трагедии и триумфы, дружба с ведущими деятелями русской литературы, которые часто бывали в её ташкентском теплом доме и чувствовали искренность и гостеприимство мусульманской семьи. Дом большого поэта. Судьба Хамида Алимджана оборвалась внезапно и трагически – в 1944 году он погиб в автокатастрофе. Зульфие было тогда 29 лет. Расцвет молодости, женственности, красоты, таланта. Ее руки просили достойные люди, – она осталась одна. 
…Появился портрет  - очень удачный, выполненный в стилистике восточных миниатюр. Его автор – знаменитый Чингиз Ахмаров, татарин, посвятивший свой талант и силы Узбекистану, один из столпов узбекской культуры. О выдающемся художнике в нашей газете подробно рассказывал писатель Рауль Мир-Хайдаров (2009, № 7). За последнее время пришли ко мне новые материалы и сведения о творчестве Чингиза Ахмарова. Это отдельный и особый разговор, а пока полюбуемся выполненным портретом мастера - созвучны, одного корня татарский «оста» и узбекский «усто», обозначающие мастера своего дела. Шел 1967 год, поэтессе Зульфие 50 лет, она в зените своей народной славы. К её образу Чингиз Ахмаров подступался не единожды. Еще в 1965 году был создан, иной, менее известный портрет поэтессы. Теперь обе работы смотрятся словно парные, отражающие друг друга.
Кстати, интересен этот феномен – восточных поэтесс. Когда-то довелось мне присутствовать при дискуссии двух живых символов современной русской словесности – Татьяны Толстой и Фаины Гримберг. Спорили они о началах (и вообще допустимости) образа женщины-поэта на Востоке. И Фаина убедительно опровергла ориентальные доводы Татьяны Толстой, привела в пример многих женщин, слагавших стихи задолго до сплошной и бескомпромиссной европеизации. Так поэтесса Натаван из Карабаха XIX века осталась не только в истории, но и чтится и читается в современном Азербайджане. Или Захида Бурнашева, выступавшая в татарской периодике начала XX века под псевдонимом Гыйффәт туташ. Купеческая дочь, просвещенная астраханка Газиза Самитова (1862-1929).
В советское время таких талантливых и ярких примеров еще больше – Танзиля Зумакулова из Кабардино-Балкарии, Раиса Ахматова из Чечни, аварка Фазу Алиева, башкирка Катиба Киньябулатова, наша землячка Сажида Сулейманова. Трудно мне сказать, были ли знакомы Сажида из Альметьевска и Зульфия из Ташкента? Их разделяли возраст, принадлежность к разным поколениям, однако возможно и встретились когда-то, ведь так распространены были в те уже далекие годы взаимные литературные поездки, юбилеи, праздники. Может и приезжала Зульфия в Казань? Хочется продолжения такой истории и завязки дружбы талантливых людей. 
Но что уж точно – были стихи Зульфии. Каждую весну с 1945 года Зульфия сочиняла стихи, посвященные своему мужу Хамиду Алимжану. Всего их появилось 60. Но самым известным стало публикуемое ныне – «Пришла весна, спрашивает о тебе»; мне довелось однажды слушать его в оригинале. Стихи и ныне живые. Переведенные на русский её московскими подругами – Маргаритой Алигер и Риммой Казаковой, патриархом и мудрецом Семеном Липкиным. 
С этими строками и будем встречать весну. 

Пришла весна, 
спрашивает о тебе
Хамиду Алимджану

Живым дождем омыв миндаль, 
В рассветный час пришла весна. 
Полетом птиц наполнив даль, 
Тревожа нас, пришла весна.
О, как любил ты час ночной, 
Когда готов зацвесть урюк, 
И аромат земли сырой, 
И почек хлопающий звук!
За ворот зиму ухватив, 
В рожок пастушеский трубя, 
Твердя любимый твой мотив, 
Весна пошла искать тебя.
И, чтоб скорей тебя найти, 
Став ветром, ворвалась в сады 
И обыскала по пути 
Все — от пустыни до воды.
И так озлилась, не найдя, 
На белый свет, на свой простор, 
Что стала бурею, гудя, 
И покатила камни с гор.
Она спросила пастухов, 
Стада пасущих: "Где поэт?" 
Но нет у горя добрых слов, — 
Они молчали ей в ответ.
Тогда, оборотясь лучом, 
Весна вошла в мой темный дом, 
Спросив у слез моих: "О чем?", 
Склонилась над ребячьим сном.
Моих детей, твоих детей. 
И, не найдя тебя опять, 
Не видя более путей, 
Мне сердце начала пытать.
"Где тот, который ждал меня 
На перекрестке всех дорог, 
Тревоги от себя гоня, 
Налюбоваться мной не мог?
Зачем покинул свежесть трав, 
Тюльпаны и в цвету урюк? 
Зачем, строки не дописав, 
Перо он выронил из рук?
Где те прекрасные слова, 
В которых я любила цвесть, 
В которых я была жива, 
Еще прекраснее, чем есть?
Зачем ты в черном и в слезах? 
Зачем молчишь ты мне в ответ 
И снег не тает в волосах? 
Где тот певец, где тот поэт?"
Дай руку мне... Молчат уста. 
И молча я ее веду... 
В тени безлистого куста 
Могила выросла в саду.
Тогда весна умчалась прочь, 
Неся с собой мою печаль, 
И над могилой в ту же ночь 
Зацвел, как облако, миндаль.
И песню, спетую тобой, 
Запел на ветке соловей. 
И мир, разбуженный весной, 
Шумел над памятью твоей.

      Перевод Маргариты Алигер

© 2023 by TheHours. Proudly created with Wix.com

Адрес редакции: 115184, Москва, М. Татарский пер., д. 8
Телефон: (495) 951-16-94
E-mail: tatar.mir@yandex.ru