В поисках Темниковской крепости

Из жизни регионов

Марат Сафаров

Деревня Большой Шуструй Атюрьевского района Мордовии по-татарски зовётся Кыштору - «зимник», «жить зимой». На пороге нового сезона, в самом конце календарной осени здесь особенно ощущались уют натопленных домов, тепло умело устроенной печки. В одном из таких домов и прихотливому горожанину вполне можно провести зиму.

На западе Мордовии, в ожерелье деревень темниковских татар каждый официальный топоним на мокшанском языке имеет свое особое тюркское имя. Живут деревни – мордовские, русские, татарские несколько веков в мире, близко, но нельзя сказать, что в тесной дружбе. Беглое наблюдение, рассказы старожилов свидетельствовали, что каждый народ в этих краях леса и степи прокладывал свой особый путь, оберегая сакральные пределы. Свои обычаи, свои кладбища, свои языки. Впрочем, мокшанский язык столь легко дается, что даже за несколько дней можно запомнить с десяток слов, среди которых самые важные - кши – хлеб или шумбрат – приветствие, в какой-то степени - символ Мордовии.

После Чемпионата мира по футболу-2018, так много полезного принесшего в российские города (включая Саранск), о Мордовии узнали и за пределами нашей страны и финно-угорского мира. Впрочем, привычный уклад западной Мордовии не изменился совсем, не стал этот край туристическим. Лишь в Санаксарский монастырь, в окрестностях Темникова, привычно едут православные паломники. Дорога к монастырю проходит через густой сосновый лес. Близ Санаксара провел последние годы адмирал Ушаков.

Приезжать в Темников и в окрестные деревни стоит исключительно на машине. Ближайшая к Темникову станция – Торбеево, расположена на заметном отдалении, но заслуживает отдельного сюжета – это редкий ныне пример деревянного вокзала, пережившего неистовые ремонты и модернизации. Торбеево – родина Героя Советского Союза Михаила Петровича Девятаева – летчика, угнавшего из фашистского плена самолет, и казанского капитана баркасов и «Метеоров». В Торбеево ему установлен очень удачный памятник, есть музей, в этот поселок часто приезжают из Казани его дети и внуки – потомки Михаила и Фаузии. Жену свою Девятаев встретил уже в Казани, но ещё в детстве бегал смотреть сабантуй в Сургодь - Сыркыды – родное село поэта Хади Такташа.

Стихи Хади Такташа, а особенно его поэмы «Деревня Сыркыды» и «Мокамай» хорошо знают земляки поэта, цитируют, любят его героев. Уезжал и возвращался Такташ – из Бухары, Ташкента, Москвы, Оренбурга и Казани – в течение своей короткой, наполненной творческим успехом жизни, подпитываясь от этой земли и людей. И от родного диалекта, который он одним из первых «легализовал» в большой татарской поэзии. Имя тоже было у Хади свое, деревенское, «мишарское» – Адюк. Об этом напоминает чудесное стихотворение Рената Хариса «Адюк Сыркыдысы».

Последний раз, в 1931 году, Хади Такташ с тяжелым сердцем уезжал из родных мест. Как отмечает знаток его биографии, народный поэт Мордовии Камиль Тангалычев, «как раз в эти дни здесь вспыхнул невиданный пожар, в котором сгорело 250 домов. Такташ вместе с земляками пытался противостоять огню, заходил в горящие избы, вытаскивая оттуда детей и стариков. Такташ покидал деревню Сыркыды потрясенным». Больше он на родину не вернулся, вскоре умер, и лишь горсти родной земли иногда привозят и символично кладут на его могилу подле камня с латиницей-яналиф в мемориальной зоне казанского парка Горького. Но имя своей деревни Такташ разнес по всему татарскому свету. И поэму «Сыркыды», и трогательного «Мокамая», посвященного трагической судьбе друга-односельчанина Мухаметжана, носившего прозвище (кушамат) Мокамай. Стихи эти, конечно, надо читать в оригинале, но есть переводы, сделанные большим русским поэтом Леонидом Мартыновым:

Не знаю,

Сколько времени,

Должно быть,

Вовеки  не смогу я позабыть

О том, как шелестит в лесах тамбовских

Листва осин.

И вечно, может быть,

В мечтах моих лесная эта чаща

Меня не перестанет окружать,

И старые дубы, не отставая,

Меня повсюду будут провожать.

Молодые татары – выходцы из мишарских деревень, переселявшиеся в Казань и приобщавшиеся к знанию и творчеству, – обретали в Хади Такташе своего кумира. Известны воспоминания его земляка Абдурахмана Абсалямова, проведшего детство и юность в Москве, но вдохновленного в юности ритмом и языком Такташа. В Казани работал литературный кружок, который возглавлял сам Такташ. В нем занимался пришедший пешком в город из нижегородской деревни Анда Лотфулла Фаттахов – в будущем известный татарский художник. Так поэт, близким и родным языком своих стихов будто вводил талантливых юношей в мир Казани и литературного языка, а через него – городской культуры.

Или другое воспоминание, тоже мишарское, и немного причудливое. Речь уже не о советском интеллигенте, а о религиозном деятеле советского времени. Будущий многолетний имам-хатыб Московской Соборной мечети Ахметзян Мустафин в начале 30-х учился в Педагогическом институте и не пропускал поэтических вечеров Хади Такташа, проходивших в казанских рабочих клубах. За плечами Мустафина медресе «Мухаммадия», дореволюционный опыт казанской жизни среди джадидов, принятие их мировоззрения. Но и Такташ навсегда остался в его памяти, ведь поэт – тоже просвещенный обновленец.

Я родился, чтоб таинственным звоном

Песен моих разнестись по стране,

Чтоб мир потрясти!.. О да, все мощнее

Байрона дух оживает  во мне.

Настанет день: в небе жизни  тёмной

Звездами слезы мои заблестят,

От звуков моих вдохновенных песен

Весь край расцветет, как весенний сад.

Тогда, откликаясь на зов мой могучий,

И небеса, и земля задрожат!

Сыркыды расположено близ дороги, но все же на некотором удалении от шума трассы, а вот маленькая темниковская деревня Дасаево делится другим, более скромным трактом на две части. Сейчас это русская деревня, но помню семейные рассказы о её татарском прошлом. После получения образования в Азеево, сюда приехала ненадолго учительствовать моя прабабушка. Её пригласили местные торговцы мурзы Трегуловы, содержавшие джадидский мектеб. Они обеспечили молодую учительницу жильём и платили ей за уроки. В Дасаево прабабушка прожила до 1919 года, а с потомками этой семьи дружила в Москве. Последняя представительница умерла в 2016 году и никого из них не осталось, даже косвенно. Дасаево хоть и сохранилось, но полностью изменило немногочисленный состав своего населения.

А вот один ракурс из деревни Усть-Рахмановка (Аллагол) напомнил об очевидном - неизбежном конце каждой человеческой жизни. Мусульманское кладбище расположено прямо на околице, совсем близко от жилых изб и огородов, фактически замыкая центральную улицу. Местные крестьяне и приезжающие из Москвы часто здесь бывают и видят ворота старинного кладбища. Теплый жилой дом на недолгое время перед уходом в вечность заменяет деревянная изба для ритуального омовения. А дальше - просторные родовые участки и ряды имён на скромных памятниках.

Есть дома, в которых пекут пироги (в том числе с черникой и козьим творогом) и перемячи, приезжают дети и внуки. А есть - где память о былых хозяевах осталась лишь в типично деревенской фотографии над железной кроватью в крепкой, но давно нетопленной избе. Дом этот не заброшен и готовится к продаже. Фото потомки обещают забрать и сохранить...

Но сами деревни живут, почти не уходят в вечность. На западе Мордовии нет многолюдных сел, которые всем известны по востоку республики. Запад и восток, темниковская и лямбирская части татарского мира Мордовии существенно, очень заметно отличаются. Но все же среди течения полноводной Мокши, в изрезанной оврагами степи не приходит ощущения запустения и упадка. И даже покинутая деревня Идеево (Идәй) со своими заброшенными домами не смогла поколебать веру в будущее этих мест. Энергичные здесь живут люди, предприимчивые выходцы и потомки не бросают родовых домов, приезжают, обустраивают огороды. Здесь малозаметны сады, и по мишарской традиции силы уходят на прибыльное выращивание скота, но очарование пейзажа не отпускает в суровое межсезонье. В эти края надо вернуться весной, когда степь начнет зеленеть. Но уже осенне-зимнее путешествие приблизило к этому краю.

Благочестие старых бревен. Мечеть в селе Енгуразово Темниковского района с видом на степные просторы - остается в памяти своей брутальностью, мощью добротного сруба. В мокшанской деревне Кишалы (в переводе – «деготная река») сохранились деревянные уличные амбары. В татарских – кирпичные. Или верность традиции - магазин в деревне Татарские Юнки близ Торбеево восходит ещё к дореволюционной лавке. Здесь много купеческих историй: значительная часть былой татарской общины Харбина родом из этих мест. А после Харбина переселились в Нью-Йорк, где татарские американцы долго помнили о деревнях близ Темникова.

В деревне Старое Аллагулово (Искиль) Ковылкинского района культурорганизатор (именно так зовется её должность) Наиля апа с внуком Ибрагимом отмечают каждый год в декабре день рождения своего самого известного земляка - писателя Абдурахмана Абсалямова и ждут вновь в гости из Казани Альбину Абсалямову, передают салям. Альбина посвятила родным деревням своих дедушки и бабушки особое стихотворение, полюбившееся многим, никогда и не бывавшим в Мордовии.

А Темниковскую крепость, пусть и метафорично удалось найти. Во всех татарских источниках старейший город Мордовии именуется Төмән, тесно связана его история со средневековыми татарскими государствами. Но местные татары в деревнях зовут Темников иначе – «Кала» – крепость, словно и многих веков не прошло со времен активных политических и военных событий. Значит была крепость, был Старый город, перенесенный на новое место на другой берег Мокши по повелению царицы Елены Глинской. Были мурзы, от которых остались бытующие ныне фамилии и старые родословные-шәҗәрә. В этих именах и сюжетах еще предстоит разобраться, а значит вернуться.

Темников-Торбеево-Москва