2019-12-23_15-59-00.png

Негаснущие звезды…

Страницы истории

Уже много лет не звучит его голос со сцены, но звезда корифея татарской музыки продолжает оставаться на высоте! Усман Гафиятович Альмеев принадлежит к благодатному поколению созидателей – первых татарских профессиональных вокалистов, мастеров народной песни и эстрады. И долгая зрительская ностальгия по высокому сценическому искусству – это и память о незабываемом образе Альмеева, его непереводимый на другие языки подлинно татарский Моң.

Апрель – главный месяц его судьбы. Весной 1915 года Усман Альмеев родился в старинной (еще булгарских времен) деревне Акъегет Свияжского уезда Казанской губернии – ныне Зеленодольского района Татарстана. Волга в это время уже освобождалась от льда, пробуждалась природа... В апреле 2011 года в Казани 95-летний патриарх татарской музыки завершил свой век. Между этими датами – сиротское детство, упорное желание развить свой голос, учеба в Татарской оперной студии при Московской консерватории, первые довоенные концерты, триумфальные партии в Театре оперы и балета, дружба с великими артистами и композиторами, литераторами и художниками и обретение своего имени, сценического долголетия.

Благодаря сыну Усмана Гафиятовича – заслуженному деятелю искусств РТ художнику Надиру Альмееву мы публикуем фрагменты из воспоминаний его отца – «Годы и песни», посвященные учебе в Москве 1930-х гг., и фотографии из семейного архива, запечатлевшие лучшие годы выдающегося артиста.

В конце 1935 года я начал учиться в Москве – в оперной студии. От вокзала сразу поехал в консерваторию. В то время в учебной части работал композитор Джаудат Файзи. Он спросил меня: «Почему вы опоздали?» Я ответил, что меня не отпускали с работы. «Да, знаем, слышали, а теперь вам нужно устроиться в общежитии», – подсказал он. В тот момент кто-то вошел в комнату. Это был поэт Ахмед Ерикей. Познакомившись, мы стали друзьями на долгие годы. Они вдвоем отправились на занятия, а я пошел устраиваться в общежитие. Пересек Красную площадь, за ГУМом нашел улицу Разина. Её еще именовали Варваркой. Поднялся на второй этаж большого здания. Дверь открыла женщина, которую звали Гайша. «Вы будете жить вот в этой комнате, на втором этаже у нас мужчины, а на первом – женщины, – объяснила она. – Это место давно вас ждет», – и указала мне на кровать, стоящую за роялем. Она ушла, а я остался один в комнате. Спустя некоторое время в дверях показалась еще одна женщина. Это была Асма-апа – жена гармониста Гани Валиева, жившего на этом этаже. Асма-апа работала уборщицей в общежитии, а Гани Валиев – гармонистом в татарском клубе. У них росли сыновья – Зиннур и Фатих.

Вечером стали возвращаться обитатели общежития. Первым пришел Бари Ахтямов, позже вернулись Нияз Даутов, Загир Бичурин, Фахри Насретдинов, Лев Верниковский и Коля Минаев. Мое место располагалось за роялем, поэтому с ними я так и знакомился, стоя у рояля. Мы быстро нашли общий язык, будто давно знали друг друга. Наутро все вместе пошли на учёбу. В консерватории мы посещали занятия по теории музыки, сольфеджио, актерскому мастерству и другим предметам.

Бари Ахтямова я знал еще по Казани. Кажется, в те годы он выступал в цирке, вместе с нашей бригадой из театрального техникума ездил по районам и участвовал в концертах с акробатическими номерами. Нияз Даутов – тоже из Казани. В Москве он сначала учился в институте рыбного хозяйства и экологии, а когда открылась эта студия, то перевелся на вокальное отделение. В тот институт он поступил от безысходности своего положения, потому что детей бывших богачей тогда в высшие учебные заведения не принимали. Загир Бичурин прибыл из Ленинграда, окончил музыкальную школу по классу скрипки. Фахри Насретдинов до студии трудился электриком-осветителем в Московском татарском театре, а в столицу прибыл из села Шембалыкчи Апастовского района. Лев Верниковский – из Харькова, его перевели в студию из консерватории. Николай Минаев – из Днепропетровска. Он тоже учился в консерватории. В студии, помимо других предметов, они изучали и татарский язык.

На нижнем этаже жили девушки – Ханэ Амирова, Зюгра Байрашева, Сара Зарова, Халида Забирова, Райса Сакаева, Марго Юзеева, Мунира Булатова. Рядом с комнатой девушек находилась телефонная будка. Ханэ Амирова обратилась ко мне: «Вот ты маешься без уроков вокала, все педагоги уже набрали учеников в свои классы. Хочешь, я позвоню нашему педагогу, что она скажет?» Тут из-за всех дверей выглянули девичьи головы, всем было интересно, что будет дальше. По телефону отчетливо было слышно, о чем расспрашивала педагог Софья Ивановна: «Сколько ему лет? Какой у него голос? А как выглядит, красив ли он?»

В конце концов Софья Ивановна сказала: «Хорошо, завтра приведите в класс, посмотрим».

На следующий день меня взяли с собой на урок вокала. Мы вошли в огромную аудиторию Московской консерватории. В зале сидели все ученики Софьи Друзякиной. Она пригласила меня к роялю и попросила спеть. А потом посмотрела на меня и высказала свое решение: «Ладно, я принимаю вас в свой класс».

Софья Ивановна была родом из Киева, окончила там музыкальную школу,дальнейшее образование получилав Милане. Она исполняла главные партии сопрано в Большом театре. Голос у неё был красивого тембра, пела как лирико-драматические, так и партии меццо-сопрано.

Мы осваивали историю и теорию музыки, сольфеджио, актерское мастерство, итальянский язык, искусство грима, уроки фортепиано. Уроки по вокалу – это отдельная история, тут бразды правления целиком находились в руках самого профессора. Софья Ивановна проводила уроки с нами и в консерватории, и дома. Для постановки и исполнения фрагментов из опер к нам приходили режиссеры разных театров. Обычно эти уроки проходили в клубе Центросоюза. Проучившись несколько месяцев, мне пришлось участвовать в концерте класса профессора Друзякиной. В программу были включены французские песни и арии из опер.

Мы с Ниязом Даутовым старались не пропускать ни одной премьеры. В театре Мейерхольда просмотрели весь репертуар, в театре Революции побывали на спектаклях «Ромео и Джульетта», «Собака на сене», «Таня» и других, где участвовала Мария Бабанова. А в Большой театр мы ходили на все оперные и балетные постановки. Поскольку за плечами уже был Казанский театральный техникум, то меня попросили вести татарский драмкружок при клубе фабрики «Красный богатырь». Два раза в неделю я бывал там и разучивал с ними татарские спектакли. На этой фабрике работало много татар, если не ошибаюсь, все они были выходцами из Апастовского района Татарстана. С этим самодеятельным кружком я поставил спектакль по пьесе Шарифа Камала «Хаджи эфенди женится». Хотя зрительный зал клуба был довольно большим, он всегда заполнялся битком. За эту работу мне еще и платили. В комиссионном магазине, что находился в Столешниковом переулке, на эти деньги я покупал себе одежду. Тогда купить себе нужные вещи было очень трудно, приходилось с ночи занимать очередь. Мои вещи носил и Нияз. Хотя он был сыном состоятельных людей, но здесь я оказался в лучшем положении, потому что работал. В студии нам давали хорошую стипендию. Она была больше консерваторской стипендии, деньги платил Татарстан. В буфете консерватории и преподаватели, и студенты были на равных правах.

В доме Асадуллаева находился татарский клуб. Там устраивали концерты и разные встречи. Я очень часто участвовал в этих концертах.

В годы строительства метро в Москву хлынули рабочие из разных концов страны, в том числе и татары, которые в основном устраивались дворниками. Им давали комнату или квартиру, с тех пор в Москве обосновалось очень много татар из Нижнего Новгорода, Сергача, Пензы, Татарстана и Башкортостана.

В татарском клубе Гани Валиев играл на гармони. Вместе мы участвовали во многих концертах. Даже записали на пластинку песню «Гармонь», написанную Дж. Файзи на слова А. Ерикея. И эта песня очень быстро завоевала популярность.

Мне выпало счастье стать первым исполнителем этой и множества других песен Дж. Файзи. Свои новые творения он всегда приносил мне. Я был первым исполнителем его песен «Комсомолка Гульсара» и «Миляуша».

В Москве я бывал у Мусы Джалиля. Они жили в доме на Столешниковом переулке, где занимали комнату на втором этаже. Их маленькой дочери Чулпан тогда было не более 2-3 лет. Муса сделал для меня переводы на татарский язык романсов Глинки на стихи Пушкина, либретто оперы Моцарта «Женитьба Фигаро». Мы исполняли их в студии на татарском языке. Для меня перевел и песню «О Щорсе» М. И. Блантера. В те годы эта песня была чрезвычайно популярной. На восемь стихотворений М. Джалиля, написанных для детей, Дж. Файзи написал песни, в итоге получился целый альбом. Мне довелось стать их первым исполнителем.

Муса Джалиль был чуть ниже среднего роста, очень обаятельный, мягкий и обходительный в общении. Я его знал ещё до приезда в Москву по театральному техникуму. Он дружил с девушкой по имени Рауза с нашего курса, поэтому нам доводилось встречаться. Рауза родила от него сына Альберта, который был очень похож на самого Мусу. Позднее Рауза вышла замуж, они жили в Ижевске. Мы однажды встретились с ней вновь, когда я оказался в этом городе с концертами.

...В 1937 году нам организовали встречу с Константином Сергеевичем Станиславским. В то время Станиславский жил недалеко на улице между консерваторией и Моссоветом. Мы прошли по коридору к огромному репетиционному залу с несколькими колоннами. Станиславский сидел в кресле между колоннами. Седовласый, с усами, высокого роста, говорил негромко и неспешно. Студентов консерватории он расспрашивал о том, у кого какой голос, а потом, глядя на меня, спросил: «А этот мальчик в каком классе учится, он же очень юн, не рано ли ему учиться пению?» Некоторые студенты старших курсов спели арии из опер, дуэты. Он и меня попросил спеть. Я выбрал французскую песню «Ропозон» из оперы «Евгений Онегин», которую исполнил на концерте класса С. Друзякиной. Послушав меня, Станиславский поблагодарил и сказал: «Вы спели как французский мальчик». А потом он долго рассказывал, как опираться на его систему, и играть, пропуская образы через себя, самозабвенно отдаваясь роли всем сердцем. Провожая нас, он встал во весь рост, и остался стоять, высокий, седой и величавый.

В 1937-38 годах в Москву приехал знаменитый казахский акын Джамбул. В честь его приезда композитор З. Хабибуллин на слова А. Ерикея написал песню. В просторном номере гостиницы«Националь» меня поставили перед Джамбулом. За пианино сел З. Хабибуллин. Он вырос в Казахстане, поэтому хорошо знал казахские мелодии, казахский язык. И свою песню он сочинил, опираясь на казахские мотивы и их интонационное своеобразие, партия рояля тоже была созвучна казахской домре. Джамбул, уже в почтенном возрасте, в казахской национальной одежде, кажется, был слегка туговат на ухо, во время пения сидел и подбадривал возгласами «хэй-хэй-хэй». Много повидавший на своем веку, потрепанный и уставший, он показался мне очень старым.

...В памяти всплыла еще одна встреча. Однажды утром я шел в консерваторию. Пересекая Красную площадь, заметил, что перед мавзолеем Ленина прогуливается Сталин со своими товарищами. Я увидел его очень близко. Когда рассказал об этом сокурсникам, все были потрясены. «Как ты смог встретиться с ним, его же нигде не видно, даже во время праздников на Красной площади он показывается только в плаще?!» – наперебой восклицали ребята. Я ведь тоже не думал, что увижу его, и эта встреча произошла совершенно неожиданно. На Красной площади других людей не было. Это – 1937-е годы, когда народ молился на Сталина, боготворил его. Увидеть его не как всенародного вождя, а как простого живого человека, было большим событием для меня.

1938 год. Перед окончанием учебы в оперной студии нас пригласили на репетицию в Большой зал Московской консерватории. Когда мы вошли в зал, там репетировали Иван Козловский и Мария Максакова. Они готовились к постановке оперы К.В. Глюка «Орфей». Мы тихонько сели. И тут меня попросили подняться на сцену. Мне навстречу спускался И. С. Козловский. «Какой у вас голос?» – спросил он. От неожиданности я растерялся. «Нет, я не пою», – ответил было, но тут из зала подала голос Зюгра Байрашева: «Поет он, тенор». Смутившись, я подошел к роялю и стоял, ожидая ухода именитых артистов. Однако они не ушли, а присели отдохнуть в зале. И дали знак: «Начинайте». Набравшись смелости, я запел татарскую народную мелодию «Сарман» (в обработке Загида Хабибуллина). Затем спел «Белеет парус одинокий» и другие произведения. По окончании моего выступления они захлопали в ладоши и похвалили: «У вас красивый тембр голоса». Стараясь быть незаметным, я уже покидал зал, когда от И. Козловского и М. Максаковой еще раз услышал: «Молодец!» Глубоко взволнованный, я ушел домой. Вот так неожиданно произошла встреча с артистами Большого театра.

Во время учебы в оперной студии нашим педагогом был заслуженный артист РСФСР В.Л. Книппер-Нардов. Он был певцом Большого театра, братом актрисы О.Л. Книппер-Чеховой (жены А.П. Чехова).

Г.И. Литинский был профессором консерватории, обучал композиторов. У него учились Н. Жиганов, Ф. Яруллин и другие. Н. Жиганов в то время сочинял свою оперу «Качкын» («Беглец»), а Ф. Яруллин вынашивал планы написания балета «Шурале». Об этом они вели разговоры с А. Файзи.

Ф.Н. Каверин, начиная с оперной студии и вплоть до открытия оперного театра, работал над постановкой оперы «Беглец» и специально для этого приехал в Казань. В 1938 году он стал главным режиссером театра. В  опере «Беглец» Н. Жиганова (либретто А. Файзи) мне довелось исполнять партии первого старика, Киремета, а в последней постановке – Полчевского и две арии Булата.

Л. В. Баратов – главный режиссер Большого театра в Москве. Он специально приехал в Казань с целью постановки оперы Н. Жиганова «Алтынчеч», приуроченной к открытию Декады татарской литературы и искусства в Москве. Вместе с ним приехал артист Большого театра Борис Матрунин. В 1940 году началась жаркая работа над постановкой оперы «Алтынчеч» Н. Жиганова на либретто М. Джалиля. Я исполнил партию Урмая, а позднее – партию Джик-Мергена. Л. Баратов был очень хорошим режиссером. В Москве до сих пор бережно следуют его постановке «Бориса Годунова» в Большом театре. Леонид Васильевич помог мне понять роль Урмая, раскрыть образ ханского везиря как подобострастного слуги  угодливого, льстивого и в то же время хитрого человека. Заметив мастерское исполнение роли Урмая, он очень тепло относился ко мне. М. Джалилю и Н. Жиганову тоже понравилась моя игра в роли Урмая, от них я услышал лестные отзывы о себе. В годы войны мне приходилось исполнять и партию Джик-Мергена.