2019-12-23_15-59-00.png

Горящая с обоих концов свеча

Наше наследие

Зиннур МАНСУРОВ

Олицетворяющие собой совершенство духовной сущности есть в каждом народе. И у татар их насчитывается немало. Но у нас другого такого деятеля, чья душа была бы настолько переплетена с душой его народа и кто оказал бы столь огромное влияние на его жизнь, как Габдулла Тукай, не было. Он не просто поэт, поистине возвышающийся в самом центре «золотого века» татарской поэзии, иначе говоря, заложивший основы новой национальной литературы и современного татарского языка. Тукай – поэт особый: небеса возложили на него священную миссию; а его книги стали своеобразным учебником, постоянно корректирующим вектор духовного развития татарского народа. В этом отношении Габдулла Тукай представляется единственным в своём роде народным поэтом – поэтом сродни пророку.

Поэта, обладающего истинным талантом, невозможно рассматривать отдельно от судьбы народа. Потому что он смотрит на мир глазами своей родной земли, на которой родился, выбирает своим главным оружием язык своих предков, наполняет каждое своё произведение национальным колоритом, передавая неповторимый орнамент повседневной народной жизни. Столь бесценное богатство пришло к Габдулле Тукаю с благодатной почвы, называющейся «Заказанье». Из его родной деревни Кушлауч, из деревушек Сосна, Учили и Кырлай, на потаённых тропках которых навеки отпечатались следы ног маленького Апуша… Арский край, подаривший татарскому народу гениального поэта, словно собрал в себе по кусочку всяческих земных красот – и лесов, и гор, и степей: здесь быстрые родники и речки, пруды с таинственными водяными, живописные холмы, овеваемые «семью ветрами», со сказочными ветряными мельницами, сумеречные овраги и лощины, густые леса, где живёт Шурале… Именно в этом знаменитом краю родились многие увлекательные сказки, песни, обряды и такие народные дастаны, как «Тахир и Зухра» и «Буз-егет».

Кырлай!.. Наверно, семена песенности, на протяжении всей жизни прораставшие в душе Габдуллы, были заложены на плодородной почве именно этой деревни – в сказочном Кырлае. Деревня Кырлай изводила его, являясь ему в сновидениях, прожитые здесь годы хранились в памяти как самые-самые светлые страницы воспоминаний. Ах, эти леса Кырлая, сравнимые с райскими кущами! Как сказал сам поэт, «там бульвары, клуб и танцевальный зал, и цирк; там и оркестр, и театр, и концерт…» Вот оно какое, Заказанье! Наверно, не случайно, уже достигнув уровня «большого» Тукая, поэт напоминал: «Господь там ниспослал мне душу, я там родился, там впервые прочитал аят Корана».

Как бы странно это ни показалось, но в этой сказочной стране детства не только завязались почки поэтического таланта Габдуллы Тукая, но и именно здесь, на родной земле, на нём была поставлена «печать проклятия», впоследствии навлёкшая на него многочисленные удары судьбы. Внезапно посуровевший «страж любви» гнал осиротевшего мальчугана из деревни в деревню. Он заставил его познать и голод. Показал ему, где «угроза» в жизни, и где «розга». Наверно, в истории ни одной мировой литературы нет столь печального примера того, как ребёнка, несмотря ни на какие жестокие испытания хранившего в душе зародыш гениальности, привезли на базар и превратили его в предмет торговли и мены. А ведь он называл «мамой» каждую из тех семи-восьми женщин, которых послала ему судьба. Наверно, и такое вряд ли встречается в истории литератур. И если Тукай считал себя «несчастным сыном несчастного народа, пленённым соловьём несчастного уголка земли», значит, голос его горького опыта имел для этого оснований более чем достаточно. С детства разделивший горькую судьбу своего народа Габдулла, по сути, был обречён однажды выйти на арену борьбы.

Смелость поэта, «бросившего перчатку» деспотической власти, построенной на автократии, начиналась с его способности ещё в детстве говорить правду в лицо людям, которых он не терпел. Упрямый гордый мальчик, осмелившийся всерьёз гневаться на окружающий мир, петляя по дорогам сиротской судьбы, наконец, попадает в «предназначенный ему судьбой» город Уральск.

Уральск! Знаменитые ворота Российской империи, ведущие в Среднюю Азию и Туркестан. Здесь усердно работают ремесленники, торгуют купцы. И татар довольно много. Действуют три медресе. Здешняя беспокойная жизнь будоражит ум Габдуллы. Ему кажется недостаточным учиться лишь в медресе «Мутыгия», и он одновременно посещает уроки в трёхлетней русской школе. Основательно изучая в медресе арабский, персидский, турецкий языки, мальчик вплотную знакомится и с наследием русской и европейской литератур. Вскоре он уже считает таких писателей, как А. Пушкин, Л. Толстой, В. Жуковский, своими учителями. Среди шакирдов он был признанным лидером, демонстрировал познания в истории, литературе, фольклоре, вообще культуре, успевает даже обнаружить в себе задатки певца. Молодой начинающий автор, имевший ряд публикаций, работал в типографии наборщиком, затем перешёл на более ответственные должности, активно сотрудничал в еженедельной газете «Фикер», журналах «Аль-гаср аль-джадид», «Уклар». В последнем он фактически заправлял всеми делами. В статьях, фельетонах, рассказах, опубликованных на страницах газет и журналов, ясно выразились общественные взгляды поэта, озабоченного интересами народа. Такие стихи, как «О свободе», «О нынешнем положении», «Паразитам», «Государственной Думе», «Что говорят шакирды, вышедшие из медресе?», «К свободе», характеризовали Габдуллу Тукая в глазах общественности Казани, Оренбурга, Петербурга и в целом всего татарского мира как весьма многообещающего молодого поэта. А в стихотворении «К нации» Тукай словно распахнул свою душу:

Все мои думы и днём и ночью – о тебе, мой народ;

Когда ты здоров – здоров и я, болеешь ты – и я хвораю.

В деятельную, певучую, светозарную Казань, постоянно притягивавшую его в сновидениях, Габдулла Тукай приехал уже подготовленным во всех отношениях. И если он говорил о себе: «Я… не только чистый, вылитый поэт, я ведь и дипломат, и политик, и общественный деятель», то, несомненно, большая часть «кирпичиков» его духовного фундамента были заложены в Уральске. Именно свобода, принесённая революцией 1905–1907 годов, дала возможность поэту, уже накопившему внутренний потенциал, шире развернуть свои крылья. Во время разгона городской демонстрации плечо Тукая ощутило и обжигающий удар жандармской нагайки. Местные русские рабочие наградили его довольно длинным прозвищем: «задумчивый, скромный, интеллигентный татарин, ненавидящий эксплуататоров». Вот таким, на стремительно летящей вперёд паре лошадей, Тукай и приехал в Казань.

Говоря образно, жизнь Габдуллы Тукая в Казани напоминает свечу, горящую с обоих концов. Для борьбы и творчества поэту здесь было отведено всего-навсего 5 лет и 7 месяцев. Чутьё страдающей души его торопит, и он объявляет борьбу всем реакционным силам общества. К счастью, в самый напряжённый период жизни судьба не оставила его в одиночестве. В Казани он знакомится с Ф. Амирханом, Г. Камалом, Х. Ямашевым, К. Бакиром, В. Бахтияровым, С. Рахманкулыем, Г. Кулахметовым, С. Сунчелеем. Творческая и общественная деятельность Тукая начинает бурлить, словно вода из прорвавшейся плотины. Поэт постоянно сотрудничает с еженедельной газетой «Аль-ислах», выходящей под редакцией его друга и собрата по перу Ф. Амирхана, со многими другими изданиями, участвует в качестве редактора в издании журналов «Яшен» и «Ялт-йолт». Его новые произведения печатаются не только в Казани, но и в других регионах. За короткий промежуток времени, называемый «казанским периодом», Габдулла Тукай выпустил в общей сложности более 30 книг. Занимается собиранием народных песен, даже читает перед публикой специальные лекции на эту тему. Он участвует в организации концертов и вечеров в «Восточном клубе». Оставивший своему народу священным наследием гимн-оду «Родной язык» Тукай хотел, чтобы татарское национальное музыкальное искусство развивалось и достигло уровня лучших образцов. Хотя у него не хватило времени «привести в порядок» своё собственное творчество, он успел написать замечательные назира – стихотворения по мотивам произведений Дж. Байрона, Г. Гёте, Г. Гейне, Ф. Шиллера, А. Пушкина, М. Лермонтова, басен И. Крылова. Живя под давлением неумолимого цейтнота, Тукай нашёл время совершить путешествия на Макарьевскую ярмарку (Нижний Новгород), в Гурьевку (Симбирская губерния), Астрахань, дважды съездил в Уфу, побывал в Петербурге, казахских степях.

Сколько произведений, вызывающих восхищение последующих поколений, создал Габдулла Тукай за очень короткий творческий период, «пролетевший, как в полусне»! Поэт, проживший всего 27 лет, написал такие статьи, как «Умерла ли наша нация или она только спит?», «Национальные чувства», которые носят программный характер и до сегодняшнего дня вдохновляют татар на то, чтобы занять достойное место среди других народов мира, не дают уснуть его национальному самосознанию. Вспомним поэму «Сенной базар, или Новый Кисекбаш», посредством образов представителей различных слоёв общества бичующую патриархально-феодальные порядки в государстве. Габдулла Тукай прочитал это произведение в зале Казанского Купеческого собрания и буквально утонул в невиданных дотоле искренних аплодисментах. Когда поэма вышла отдельной книгой, ненависть кадимистов к поэту удвоилась. На Тукая, считавшего, что «перо – властитель на Земле» и писавшего без оглядки на сильных мира сего, царская охранка повесила ярлык возбудителя спокойствия, «призывающего к разрушению общественного строя в стране».

В действительности же, хотя Тукай и был признан народным поэтом, сам народ не использовал его в качестве своего рупора. Причина этого кроется в том, что поэт, писавший, среди прочих, и под псевдонимами «О-очень злой», «Оглобля», подвергал безжалостной критике и сам «ласково вырастивший» его народ. «Нация пришла к этому состоянию из-за отсутствия единства, – огорчается он, окидывая взором трагическое прошлое народа, – делайте выводы, последователи Мухаммеда!»

Критические стрелы доставались и лицам духовного звания. Достаточно хорошо знавший Коран и исламскую литературу, Тукай в своих произведениях успел распотрошить всех: и старые медресе, считавшиеся центром схоластики, и невежество духовных лидеров ислама… Но в то же время, будучи человеком верующим, он не забывал пожелать: «Пусть Всевышний дарует этому народу вечное счастье!» Между резких выпадов в прессе он находил время писать поэмы «Шурале», «Водяная», которые одинаково увлекательны как для детей, так и взрослых. (На основе этих произведений татарские композиторы создали балеты, ставшие национальным достоянием народа.) А ведь всё это проистекает из величия поэтического таланта Тукая.

Какая благодатная метаморфоза: человек, носивший мучительную «печать проклятия», превратился в избранного, отмеченного «небесной печатью». Но между ними пролегла жизнь, наполненная беспощадной борьбой.

***

Наверное, у каждого из татар есть свой Тукай. Да, каждый по-своему стремится открыть бесконечный духовный мир поэта. Лично я стараюсь постичь бесчисленные грани творчества Тукая с тех пор, как научился читать и писать. Пожалуй, мало тех дней, когда я не беру в руки его книгу. Магия гения постоянно толкает к размышлениям. Представляя себе эпоху, в которой жил поэт, я хочу понять глубину истоков той энергии, что дала ему силы подняться от маленького Апуша до масштабов «большого Тукая», осознать, ценой каких трагедий он достиг такого величия. Я не устаю восхищаться: поэт не ограничился тем, что выражал недовольство существующей действительностью, – всем своим существом он вступил с ним в резкое противостояние.

Тукай погиб на дуэли…

Всегда строивший свою жизнь самостоятельно, сирота Габдулла очень рано объявил о своём несогласии с окружающим миром. Начиная свой путь в творчестве, он подчёркивал: «Перо – властитель на Земле…» Необходимость безжалостной борьбы с «гнусными и тёмными силами» до самой гробовой доски Габдулла Тукай осознал ещё тогда, когда впервые взял в руки грозное оружие. (Лишь за два дня до смерти поэт был вынужден расстаться со своим разящим молнии пером.)

Найдётся ль кто-нибудь,

Кому бы не пришлось сражаться с жизнью?

Она – как ты: вы с ней лицом к лицу,

Она не может победить без помощи могилы…

Из детства прямиком в борьбу!.. Когда же начала искрить в его душе эта «прямота Тукая», которая впоследствии дорастёт до политической оппозиции? Может, когда он объяснил причину того, почему не протянул руку Ситдику, уважаемому в Кушлауче человеку: «Не приветствуй пьяницу, и на приветствия его не отвечай…»? (В это время Апушу было восемь лет.) Или когда он впервые высказал своё резкое неприятие мракобесию, высосавшему из него немало жизненных соков? Может, когда вошёл в ряды прогрессивных шакирдов начала ХХ века?

«Жизнь трудна! – если не преклоняться перед капиталом…» С какого именно шага на тернистом пути началось его погружение в тот глубокий общественный конфликт, который и привёл поэта к гибели на дуэли? Возможно, когда его оставили на содержание старухе Шарифе, дав ей в уплату за труды стог ржи? Или когда родная мать, так любившая приговаривать, прижав его к груди: «Душа моя, Габдулла, мой яхонтовый, жемчужный!», оставила бренный мир, и его дед Зиннатулла-хазрет написал горькие стихи: «Этот мир – обитель мучений, горя, притеснений», или, может, когда он, сажая внука-сироту в повозку к Сагди-абзый, произнёс страдальчески: «Я ни за что бы не отдал, но жизнь такая»? А может, это случилось в ту минуту, когда мир, стремясь избавиться от великого человека, чью ценность обозначить даже невозможно, кричал на площади Сенного базара: «Отдам ребёнка на воспитание, кто возьмёт?!»?

Перед отъездом в Уральск «мама из Новотатарской слободы» надела на Габдуллу тюбетейку и брюки. Хотела дать ему ещё и другие вещи. Но мальчик, весь во власти мечтаний о далёких родственниках, только отмахнулся: «Не надо, ничего не надо, я еду в богатый дом…» В Уральске Габдулла, и в самом деле, был встречен с хлебосольством. Наверно, помните, известное автобиографическое произведение поэта «Что помню о себе» заканчивается тем, что мальчик поднимается на «второй этаж дома». Однако Габдулле не нашлось места в сердце богатого родственника, «страж любви» прогнал его в нижнюю часть дома, к прислуге, и впоследствии мальчик был вынужден учиться и жить в медресе – в «щелях, где нет ни еды, ни света». Может быть, вот эти переживания зажгли огонь ненависти к несправедливому обществу?! Возможно, «печать проклятия» – отметина «эпохи, когда пять бедняков легко меняют на собаку богача», начала выжигаться на его неравнодушной душе ещё раньше.

…Новотатарская слобода. Богатый русский дом. Здесь, в тесном уголке, отведённом для прислуги, влачат существование и Мухамметвали с Газизой, взявшие на базаре ребёнка на воспитание. Их хозяин ничего, кроме денег, не признаёт. Скряга, каких мало. Летом, когда варят варенье впрок, он угощает Габдуллу пенкой (!). «Жадные богачи похожи на гружёных золотом ослов, жующих солому». (Когда он станет большим поэтом, именно такую оценку он им даст.) Иногда Степан-бай выходит посидеть на крыльце. Выбрав из горсти серебра монетки достоинством в одну копейку, он зажимает их в огромном, с детскую голову, волосатом кулаке. Затем подзывает бегающих по двору детишек: мол, разожмите, если сможете. Вот пяти-шестилетний худенький Габдулла своими тонкими ручками нерешительно пытается отогнуть крепко сжатые пальцы грузного дяди Степана. После долгих мучений он вдруг ощущает, как в нём просыпается какая-то упрямая сила. Его зубы сжимаются. Кончик носа покрывается капельками пота. И, наконец, толстые пальцы чуть приоткрываются, и медная копейка падает на ступеньку крыльца. Теперь на честно заработанные деньги можно купить пряник с красным пояском…

Пенка от варенья… Копейка, капнувшая из кулака… Тукаю досталась лишь пенка от радостей земной жизни, от тех щедрот, в которых, как сыр в масле, катался правящий класс. Рабство общества, основанного на социальном неравенстве, отмерило ему лишь каплю – и здоровья, и жизни. А о том, что гонорары, которые Тукаю полагались за произведения, написанные им слезами и кровью, превратились для некоторых в источник дохода, и говорить не приходится. Поэт писал: «Они не давали мне покоя: «Отдай написанное нам, такой-то издатель заплатил тебе мало, он бессовестный!» Они окончательно меня унизили, раздавили…»

Сразу вспоминаются бойкие женихи, которые детишкам, стоящим возле комнаты невесты, дают, завернув в бумажку, медяки вместо серебряных монет. Так что для самих хозяев жизни открыть «замочек» от двери райских наслаждений было достаточно недорого. Люди готовы заплатить, чтобы благополучно миновать мост Сират и попасть в рай к гуриям… А поэту, который заявлял: «Каждая моя минута бесценна», бросали только медяки, чтобы свести концы с концами, или подсовывали вместо двадцатикопеечной монеты копейку, обмакнув её в ртуть. «Но расходов много. Хочется читать, на покупку книг, оплату номера, на стирку, питание, одежду – на всё нужны деньги». Сын муллы Апуш, на третьем году жизни отданный в чужие руки за стог ржи, на всю жизнь был обречён оставаться жертвой купли-продажи. Даже когда он стал большим Тукаем. Бойкие дельцы, на всё смотрящие с точки зрения барыша, распродавали его оптом и в розницу. Даже в больницу, которая стала для него «первой станцией к смерти», поэта взяли при условии, что он будет оплачивать 150 рублей в месяц.

Я буду на своём и впредь стоять,

Готов твердить всё время о своих правах;

Ещё в младенчестве я непокорно вырывался

Из плена маменькой затянутых пелёнок…

Вот когда начинает вызревать «антагонизм» между поэтом и обществом. И со временем эти отношения начинают приобретать всё более напряжённый оттенок. Как «пламенный протестант, резкий обличитель, великий критик», поэт нашёл в себе силы со всей решительностью противопоставить кадимизму то новое, что входило в жизнь татарского общества. Придерживаясь взгляда «когда можно сказать прямо, зачем прятаться за намёки?», Тукай в своих произведениях открыто обличает усиливающийся деспотизм политического режима. Поэт обвиняет подлость в её разных проявлениях, резко высказывая свой взгляд на мир: «Я проклинаю медресе и всю тамошнюю схоластику за то, что наша молодая жизнь растрачивалась впустую… Как будто и нас вооружили для борьбы с жизненной рутиной!»

Злюсь и ворчу я на мир…

Ты хочешь сделать что-то доброе для своего народа,

Но твоё сознание сковывают разными грязными путами:

«Время нынче такое, жизнь сейчас другая,

Ты делай, как мы, веди себя, как мы».

Я не помещаюсь в такие условия и рамки бренного мира,

А если склоню голову – это будет большим преступлением

Против моей бессмертной души.

Мнения обостряются, конфликт углубляется. Поэт, который сам для себя превыше всех падишахов на свете, вступает в противостояние со всеми реакционными силами. Он ощущает себя предводителем войска, чуя свою могущественную силу. Он чётко видит врагов: «Всего меня… переполняет злоба… Меня окружила армия скорби… Тянули ко мне руки всякие проклятые, чёрные силы, желая погасить сияющую в моей душе священную звезду… Разные безмозглые люди, торгующие пророчествами на базарах и в харчевнях… Главнокомандующий войсками двуличия… На род людской, на землю, на звезды в исступленье, на небо душа переходит в наступленье… Нас не пугает сила врага, сегодня мы подобны Гали, Рустаму…»

Творчество поэта пронизано энергетикой этой борьбы. Через войска стоящих рядами могучих слов проносится несмолкающим эхом: «Когда стреляешь точно в цель, патронов не жалеть!» Тукай атакует. Защитников феодального крепостничества, сторонников бесхребетного либерализма, великодержавных шовинистов… И за девяноста девятью личинами, закрывающими лица малых и больших врагов поэта, ясно обозначается лицо его главного противника, вызвавшего Тукая на духовную дуэль: загнившее царское самодержавие! Поэт, поднявший знамя революционной демократии, открыто высказывает свой поэтический ультиматум: «…пока капитал не перестанет быть завесой для каждой истины…»

Очень рано столкнувшийся с жизненными испытаниями, Тукай умел переносить их гордо. «Изрыгающий огонь вулкан» начинает по-настоящему вызывать подозрение у царской охранки. Девятнадцатилетний поэт, который осмелился перевести на татарский язык запрещённый «Царь-Голод…», в документах жандармерии вскоре был зачислен в список смутьянов,   «призывающих к разрушению общественного строя в стране». Как известно, список запрещённой литературы, составленный во время обыска в доме рабочего Казанского Императорского университета Ахметвали Ахмадуллина, начинается со сборника стихов Габдуллы Тукая (четвёртая тетрадь). Комитетом по делам печати на книгу был наложен арест. Книга была арестована, как человек… Неуступчивый поэт до последнего вздоха боролся против цензоров и их красных чернил, против наёмников режима, шипевших: «Ведь есть острог!» Наверно, вы помните его последнее письмо, написанное в больнице. Там есть такая фраза: «Предчувствую, что цензор вымарает пару мыслей в «Словах Толстого»…»

В истории литературы было довольно много писателей, не рискнувших выступить против существующего строя, не желавших упрекать правящий класс. Встречаются и те, кто свою долгую творческую жизнь провёл как «натуралист», наслаждаясь красотами природы. Тукай же свои недолгие семь-восемь лет жизни, «прошедшие как в полусне», посвятил преимущественно тому, чтобы писать произведения, ставшие обвинительным приговором старым патриархально-феодальным порядкам. Наверно, такие книги, преследующие конкретную цель – исправление общества, нельзя отделить от практики жизни. Не случайно же на них был наложен арест.

Вот когда созрела неизбежная дуэль как результат общественного протеста!..

…1 октября 1906 года. Уральск. Сходка, организованная в гостинице «Казань», рассматривает вопрос об открытии учительского института. Разгорается спор. Тукай резко выступает против тех, кто согласен довольствоваться старыми медресе, пытаясь объяснить, что в железном сундуке длиною с вершок нельзя вырастить новорождённого мальчика…

Именно в такой железный сундук длиной с вершок затолкала чёрная судьба самого Апуша – драгоценное сокровище его матери. Эта теснота постоянно давила на него. Но в железных рамках господства социальной несправедливости он смог стать большим Тукаем. Создал творческую сокровищницу, не помещающуюся ни в какие сундуки. Сумел остаться великим поэтом, который мог сказать: «Пусть лучше мир склоняет голову перед тобой».

Железный сундук давил. В клетке мира сердце сжалось, словно кулак…

Трудная ситуация. Если хватит силы – выбирайся,

Если нет – то пропадай, задыхайся!

«…Мир этот не для художников, им всегда было тесно и неловко в нём, – тем почётней и героичней их роль». Максим Горький, и сам поднявшийся со дна жизни в ужасающе тяжёлых условиях разнузданного деспотизма, сказал эти слова горького опыта, относящиеся ко всем великим творцам мира сего, размышляя над судьбой нашего Тукая… Есть над чем задуматься. Жизнь Тукая, оставшегося выше «сиротства, нищеты, голода», стала наиболее ярким примером для иллюстрации жестокого правила в истории развития мировой культуры. В венок, которым осеняют истинные таланты, всегда бывают вплетены тернии. Их уколы ранят душу. А великий поэт в условиях имперского рабства был обречён приносить дополнительную жертву, терзая своё горячее сердце. Последствия этого горестного правила, и в самом деле, в судьбе Тукая видятся наиболее отчётливо.

Есть ли на свете кто-то несчастнее меня?

Нет ни жены, ни дома – валяюсь в номерах…

…Ах, эти комнаты в казанских гостиницах «Булгар», «Свет», «Амур» – приют для одиноких в городе, который, «подорвав здоровье одних», подбирает себе других «здоровых работников»… Некоторые номера – размером с двухместную каюту. Комнатёнка в «Амуре», проводившая своего великого хозяина на его последнюю в жизни остановку, была длиною в семь, а шириною всего лишь в пять шагов. Два окна с видом на сумрачный двор. Проникающий снаружи воздух пропитан запахами кожи, шерсти, нафталина, карболки, керосина, крыс. Вечно замерзавшему поэту судьба-злодейка пожалела даже окон на солнечную сторону…

Разные мысли приходят в голову. Я сравниваю дом, в котором жил великий немецкий поэт Иоганн Гёте, с «апартаментами» великого татарского поэта Габдуллы Тукая. Известный дом в Веймаре, пожалуй, будет побольше всей гостиницы «Булгар»! А что, если бы у этих двух поэтов было всё наоборот, скажем, Гёте жил в тесном, словно железный сундук, сороковом номере?! У каждого своя судьба.

Не бывает судеб-близнецов. И всё же хочется посмотреть на некоторых, считающих себя великими, в условиях жизни Тукая. Попробуй стать большим внутри железного сундука!..

Тукай жил в таких условиях. Его душу грызли с разных сторон. Вспоминаются слова Александра Островского, в своё время считавшегося одним из «самых низко оплачиваемых» драматургов, слова, которые наталкивают на сравнения и размышления: «…в моём положении не только работать, но и жить тяжело». У Тукая никогда не было Царского Села, но он гордо заявлял: «Совершенно не вижу себя ниже Пушкина…» Да, поэт прожил жизнь не в помещичьих усадьбах. Но жил с достоинством. Впервые взяв в руки перо, он уже старался быть похожим на самого графа Толстого. В подростковом возрасте даже ходил в длиннополой рубахе, подпоясанной кушаком… Наверно, не случайной была эта тяга на всю жизнь к писателю-колоссу.

(Продолжение в следующем номере)