2019-12-23_15-59-00.png

Театр, созданный народом

Актуальное интервью

Азгар Шакиров о театре, народе, искусстве и жизни

Интервью с Ниязом ИГЛАМОВЫМ

Народный артист Татарстана и Российской Федерации Азгар Шакиров не просто выдающийся актёр ведущего татарского театра, носящего имени Галиасгара Камала, это многогранная личность, актер-мыслитель, актер-интеллектуал, находящийся  в постоянных раздумьях о судьбе народа, будущем национального искусства, языка, культуры. Эти темы будоражат его, придают сил, но и глубоко ранят там, где речь идет о несправедливости, забвении традиций, утрате народом памяти, культурного кода.

- Азгар абый, чем вам запомнился тот период, когда вы пришли в театр?

- Для начала хочу объяснить, что такое татарский театр вообще. Русский императорский театр был создан по указу Елизаветы Петровны, Казанский русский театр был создан по инициативе губернатора Баратаева. Кем был создан татарский театр? В чём разница? Его основали ученики медресе, шакирды, которым было лет по восемнадцать‑двадцать. Вы можете себе это представить? Актёрскую профессию татарское общество не принимало всерьёз, вообще не воспринимало. Ортодоксальный ислам запрещал подобные представления. А эти люди хотели доказать, что и татарский народ может иметь в Казани свой театр. Тогда наблюдался всплеск национального самосознания во всех слоях татарского общества. Шакирды выразили чаяния народа. Русский императорский театр, там ведь актёры жили совершенно в иных условиях: почёт, уважение, твёрдый заработок. А что было у этих людей? Не только помещения, не только денег, у них буквально ничего не было. Даже крыши над головой. В этом и глубокое различие. Татарский театр был создан самим народом, а не указом свыше. И если уж театр был создан народом, то и служить он должен, прежде всего, народу. Так и случилось. Ведь до 1905 года у нас не было ни одной газеты, ни одного журнала на татарском языке. Вот почему у меня в душе живёт огромное уважение к этим  первопроходцам. Непостижимо, как они смогли вырваться из своего круга, выйти и доказать, что они достойные артисты. И они понимали, какую роль играют в истории народа. Татарский театр - детище народа.

…В 1957 году в Москве проходила Декада татарского искусства и литературы. Так я впервые открыл для себя наш академический театр. Я уже оканчивал первый курс Щепкинского училища, почти каждый день ходил в театры, но такого ажиотажа никогда до этого не видел. Конная милиция патрулировала Театральную площадь, двери выламывали, билеты рядом с театром продавали втридорога. Коллектив выступал тогда в нынешнем РАМТе, а напротив, в Малом, выступал Качаловский театр, но там такого столпотворения не было. Я никак не мог представить такой популярности татарского театра. Номинал билета - три рубля, а продавали по сто рублей. Вот это называется успех! А я ведь до этого никогда не видел татарский театр, из деревни шестнадцатилетним мальчиком сразу поступил в училище и уехал в Москву. Я и Казани толком не видел. Для меня это был шок. И в душе зародилось огромное уважение к театру. По результатам этой Декады Халил Абжалилов стал первым из татар народным артистом СССР, а театр наградили орденом Ленина! Тогда почти никому не давали этот орден, театрам, особенно национальным. Может быть, ещё в союзных республиках, а среди автономных - мы единственные. Вот это оттепель, её влияние. И на душе было очень светло. А актёры наши той поры! Я таких редко где видел! А ведь за время учёбы в Москве кого только не видел. Видел Пола Скофилда, его Гамлета. Видел Берлинер ансамбль. Итальянцев, испанцев, французов, великую греческую трагическую актрису Аспасию Папатанасиу. Я видел всех, кто тогда, на пике оттепели, приезжал в Москву. Но наши татарские актёры были не хуже.

- А как относились актёры старшего поколения к молодёжи? Вот к вашему курсу как отнеслись в театре?

- Когда мы пришли, мы были очень привязаны друг к другу. Потом появился Марсель Салимжанов, который был очень настроен на создание дружеской атмосферы в коллективе… Ревность к чужим успехам - это в театре нормально, но конфликтов в труппе не было, все старались, чтобы театр был единым целым. Вот эта атмосфера и сформировала наш театр, театр‑дом. А артисты старшего поколения меня лично очень поддерживали, помогали, с уважением относились. Так же и я сейчас с уважением отношусь к молодёжи. Нас так воспитали наши педагоги в Щепкинском училище - быть вместе, тепло друг к другу относиться.

- А какова природа татарского актёра?

- У русского актёра или у актёра‑еврея, играющего на русском языке, с годами ярче вырисовываются, обнажаются национальные черты. И у нас так же. Здесь дело не только в языке, на котором играешь. Смотришь на иных актёров и понимаешь, что они лучше любых книг, исследований выражают суть своего народа. Раскрывают национальную картину мира. Мне всегда интересна актёрская судьба, которая выражает суть своего народа. В нашем театре было немало таких актёров. Я говорю об актёрах именно старшего поколения, потому что они были не только из Казани или Татарстана - из Москвы, Оренбурга, Самары, Астрахани, Сибири, Средней Азии, труппа собиралась по клочкам, штучно из каждого региона, где жили татары. Когда вот так собираются лучшие из лучших, то и талантов среди них больше, и раскрывается их талант ярче.

- То есть фактически вся татарская нация участвовала в создании татарского театра?

- Да, да! Тогда существовал особый татарский мир, труппа была собрана из подлинных талантов, это была настоящая элита. Я смотрел на них и удивлялся такому обилию дарований. Сейчас ведь все дети учатся в институтах, университетах, но понятно же, что большинство из них не будут работать физиками, экономистами, юристами, они просто получают дипломы. Нет естественного отбора, который раскрыл бы душу человека, позволил ему сориентироваться в жизни. Когда есть глубокое желание, когда есть естественный отбор, талант раскрывается совсем по‑другому… А сегодня почти все лучшие мозги и руки давно за границей. Сто тысяч самых образованных и талантливых наших соотечественников работают в Америке. Нам самим следовало предоставить им возможности, раскрыть их потенциал. Таланты уезжают отсюда в Европу, Америку. Это разрушает страну. Остаётся самый средний уровень.

- А в искусстве как, талант же не купишь?

- Да, здесь существует некий естественный отбор… Но и в современном искусстве очень сильно поменялись акценты. Когда я пришёл в театр, деньги не играли никакой роли. Человек был ценен как личность, а сколько у него денег, ничего не значило. А сейчас… Меня спросили в одном интервью: раз ты такой великий, почему же ты нищий? Конечно, говорю, я нищий, но разве в этом дело?

- А театр? Как изменилось содержание театрального искусства?

- Многое изменилось. До этого в драматургии и театре существовал эзопов язык, подтекст, который вскрывал человеческую душу, показывал среду, это был критический взгляд на социалистическую систему. Не говорилось об этом вслух, но всегда имелось в виду: как человек здесь рождается, живёт. Этот подтекст звал народ в зал. Воспитывал его. И зритель считывал подтексты, был активным участником действия. А сейчас, с одной стороны, всё можно сказать открытым текстом, а сила притягательности театра исчезает. И нет таких произведений, которые таили бы в себе взрыв, могли бы иначе как‑то раскрыть артиста, режиссёра. Для зрителя сегодня не так важно содержание роли, что играет актёр, а важно то, какой актёр играет. Тогда он идёт в театр. Сейчас индивидуальное начало актёра подменило содержание роли. Сместился акцент. И телевизор сыграл свою роль. Люди смотрят не столько на игру актёра, их больше интересует, а бросил ли он девушку, с кем встречается? Для чего это делается? Чтобы унизить нашу профессию, сказать, ну что там актёр, он же нуль, он же такой, как мы. Хуже нас. Пустышка! И зритель не понимает, что актёр на самом деле выше него, он не ты, он талант! Формируется общественное мнение - актёрская профессия - несерьёзный труд. Ну, чего там! Пьёт, жену бьёт, спит с кем попало. Когда так меняются акценты, профессия становится неинтересна зрителю. А главное - убивают профессию, уже, можно сказать, убили, телевизионные сериалы. Вот где таится самое большое зло. Сколько бы ни старался актёр, его это засасывает.

- А зарубежные сериалы?

- Мне самому очень помогли завоевать популярность телевизионные фильмы. Они ведь были очень сложные, глубокие. Я их сейчас смотрю, они, конечно, технически очень примитивны, но в них есть судьба человека, а это всегда интересно зрителю.

- А сама драматургия наша? После каждого конкурса «Новая татарская пьеса» звучат упрёки, что всё те же лица, мол, где новые имена? Что вы об этом думаете?

- Был драматург Хай Вахит… Он окончил консерваторию, был очень музыкальным человеком, и пьесы его: водевили, музыкальные комедии, драмы - таких сейчас нет. В сегодняшней татарской драматургии умирает жанр музыкальной драмы. Авторы не чувствуют природу музыки, а для нас это один из главных жанров. Да не только для нас. Ведь на Западе тоже очень популярен жанр мюзикла. И если бы нашёлся сейчас человек, который бы продолжил дело Тинчурина и Сайдашева, тогда бы театральный климат сразу изменился. Это тот материал, тот метод, который нам присущ. Нам сейчас в репертуаре просто необходимо иметь хотя бы пару музыкальных драм или комедий. Потому что для того, чтобы зритель пришёл на сложные произведения, нужно его с начало заманить в театр.

- А «Кара пулат» в Тинчуринском театре, Эльмир Низамов?

- Да, я видел этот спектакль. Я сказал композитору, что он не раскрывает по‑настоящему трагедию героини. Она должна дать понять, во имя чего должна сгореть, принести себя в жертву. Где это монолог, эта ария? Композитор должен глубже раскрыть, во имя чего она жертвует собой! Мощная музыка в финале, когда поют девушки, но текст мог быть сильнее. Но всё равно - это первый такой опыт. И мне понравилось, что спектакль идёт полтора часа. Три часа наш зритель может и не выдержать, это всё же опера. Но это путь, это направление. То, что появился Эльмир Низамов, это здорово. Я думаю, у него есть будущее.

- Как вы оцениваете другие наши театры?

- После революции было создано несколько десятков татарских трупп. В Москве, Оренбурге, Орске, Ленинграде, Астрахани, Средней Азии. Наш народ пробудился и хотел доказать, что ему всё под силу, что у него есть зритель, что театр востребован татарским обществом. Но в 1932 году эту деятельность свернули… Сейчас в Татарстане есть хорошие татарские театры. Хорошо, что их много, что их открывают. От этого республика не обеднеет. По сравнению со спортом - это не траты. Зато повышается престиж национального театрального искусства и республики в целом. В искусстве нет малых городов. До сих пор многие вспоминают Паневежис, куда со всей страны ехали смотреть спектакли Мильтинса. Всё зависит от личности. Талантливый человек всегда сможет и сам пробиться, и театр создать на пустом месте. Всё равно из десяти‑двенадцати театров кто‑то должен вырваться и показать себя. Мы все равны перед сценой, актёры всех театров, никто не хуже и не лучше. Вопрос не где, а как работать. Поэтому я отношусь к людям из театров республики с большим уважением.

А вообще, если хочешь вырваться вперёд, нужно изучать искусство других культур и народов. Вот «Чёрный квадрат» Малевича. До сих пор находятся люди, которые говорят: я так тоже могу. Ты смоги первым. Или Веласкес. Это же чудо. Другим народам интересны национальные произведения. Не бывает искусства без нации.

- А как, на ваш взгляд, искусство взаимодействует с исламом? Ведь, кроме запрета на изображения, есть много других запретов?

- Ну, во-первых, когда мы были молодыми, мы были достаточно далеки от всего этого. Мы, когда вернулись из Москвы, решили сходить в мечеть Марджани, тогда единственную в Казани, которая работала. Я, Халим Залялев, Равиль Шарафиев. Тут такое началось… Следил ведь КГБ за каждым, кто ходил в мечеть. Поэтому наше поколение религиозно малограмотное. Но мне было легче, так как ни в комсомоле, ни в партии я не состоял. Я смотрю на молодёжь нашу, она лучше нас. У ислама есть одно важное отличие - Бог для всех один. И для русских, и для татар, для богатых и бедных. И в исламе очень важно понятие единобожия. Все, почему‑то забыли, что арабские учёные задолго до Коперника знали, что Земля - шар и вертится вокруг Солнца. Была мощная научная школа. И не только научная. Хиромантия пришла с Востока. Это ведь не просто линии на руках, это отражение того, что написано в генах. Современная наука это подтверждает. Многие вещи, которые мусульманские учёные знали уже давно, сейчас открываются заново. А кроме того, ислам очень уважительно относится к иудейским или христианским пророкам. Сколько народов его исповедует? От Индонезии до нас. Он бы не распространился так по миру, если бы не мог приспособиться к каждому народу, его культуре. В этом есть глубинный смысл. Ведь что является краеугольным камнем ислама? Свобода! Человек не подчиняется никому, кроме Аллаха! Человек рождается и умирает свободным. И отсюда колоссальный всплеск национального самосознания в мусульманских странах в ХХ веке. А вообще, я с очень большим уважением отношусь и к другим религиям. К христианству, в частности. Потому что по‑настоящему религиозный, богобоязненный человек - он добрый. Посмотри на старообрядцев! Сколько было меценатов в их среде, сколько они сделали для русской культуры? Третьяков, Морозов, Мамонтов! Мне неважно, в какого бога верит человек, ведь бог один. Религия воспитывает человека. Держит его в рамках культуры.

- Вы актёр ярко выраженного интеллектуального начала. Скажите, помогает ли вам это в создании роли?

- Помогает ли интеллект? Когда как. Если ты умеешь держать язык за зубами, не показывая режиссёру, что у тебя другое видение, что ты лучше знаешь, как надо, тогда интеллект тебе в помощь. Если, как я, начинаешь объяснять режиссёру, спорить, всю жизнь тебе это будет мешать. Сам я не столько слушаю режиссёров, сколько пытаюсь создать роль. Просто делать то, что сказал режиссёр, я не могу. Актёр должен верить режиссёру, что ему со стороны виднее. А я всегда говорил: давай я тебе покажу этот кусок роли, всегда спорил. Другие артисты меня за это не любили - зачем ты споришь, делай то, что режиссёр тебе сказал.

Знание помогает развиться, внутреннее удовлетворение получить, ощутить себя создателем роли. Если актёр не понимает, что он сам создаёт роль, у него нет того потрясения от роли, он не живёт этим. Бывает прекрасный актёр, режиссёр ему как гвоздь молотком забивает в голову задание - делай так, а не иначе. И он может сделать прекрасно свою работу, но это не мой случай. Особенно важно уметь самому создать роль, когда ты работаешь с режиссёром среднего уровня. Я получаю колоссальное удовольствие от того, что свои роли творю сам. В этом мне помогает интеллект. А по большому счёту, ролей глубоких, где можно высказаться, выложиться на сто процентов, я играл не так много. Таких, чтобы зритель понял, о чём я говорю, как мыслю, что пытаюсь до него донести. Я всегда прислушиваюсь себе, своему интеллекту, а не слепо следую воле режиссёра. Постановщик даёт задание, тонкий режиссёр очень бережно направляет актёра, и некоторые актёры думают, что верная игра - это лишь их заслуга. Но мы смотрим и понимаем, что вот здесь помог режиссёр. Это всегда видно. Из великих актёров возьмём  Смоктуновского. У него всегда чувствовался некий взгляд изнутри на роль. На материал. Хотя, наверное, и он очень спорил с режиссёрами.

- Ещё как спорил. Но ведь очень мало таких актёров.

- Да. Юрский. Борисов. Было время выдающихся артистов. А теперь? Ну, приезжает к нам Московский художественный театр, мы смотрим. Ну, и что? Разве это уровень? Может, кому‑то это кажется гениальным, потому что он не видел по‑настоящему талантливых актёров, может быть, это я отстал от жизни, но у меня другие ощущения. Нет Евстигнеева, нет Ефремова. В Ленкоме нет Леонова. Если режиссёр видит талант актёра, он может ему помочь раскрыться, но для этого надо быть Захаровым. Если режиссёр видит актёра глубоко, он вытащит из него необходимое для роли содержание.  Это здорово, когда режиссёрский замысел соответствует интеллекту актера. А так… большинство актёров хотят понравиться режиссёру, соглашаются с ним во всём. Я же всегда спорил. К концу жизни только научился… А вообще, я с детства любил читать. И когда учился в Москве - днём ходил на занятия, вечером в театры, ночью читал. Почти не спал. А ещё и работать приходилось. И сейчас уже просто не могу не читать. Хотя и глаза не те. Не видят, а читать хочется.

- Какие роли изменили вас, повлияли на мировоззрение?

- Мне повезло в этом отношении, с ролями. Фарид Бикчантаев поверил в меня. Если бы не это, ничего бы не было. Конечно, до его прихода я уже был народным артистом России, но для нас, актёров, звание само по себе ничего не значит. Выходишь на сцену, покажи, какой ты там народный артист! Докажи! Первый свой спектакль, «Бичуру», он ставил о том, как исчезает татарская деревня. Я сразу глубоко проникся этим материалом. Потому что вместе с деревней исчезает татарский народ. Ведь и моя собственная маленькая деревушка уже исчезла с лица земли. Мне было это близко. Я же не люблю играть просто ради того, чтобы играть. Если нет мысли, мне неинтересно, я не получаю удовлетворения. Я должен своей игрой тронуть человека, сидящего в зале, чтобы у него хоть немного защемило сердце.

А ещё раньше я работал с Дамиром Сиразиевым над «Плахой». Когда я прочитал роман, мне и в голову не могла прийти мысль, что это можно поставить на сцене. Вообще не представлял себе. Как? В спектакле была главная мысль - так жить больше нельзя, если так жить, социализм ждёт скорый конец. Кто мог предугадать в 1987 году, куда повернётся жизнь? Кто мог говорить об этом, кроме Айтматова? Были смутные ощущения перемен, но что рухнет страна, рухнет этот строй, таких мыслей не было.

«Идегей» Марселя Салимжанова. Но здесь уж я спорил с режиссёром. Он видел Идегея как национального героя, я же считал иначе. Какой же он национальный герой, если разрушает всю свою страну. Для того чтобы доказать, что он сильнее, талантливее Тохтамыша. А весь мир Золотой Орды разрушается, распадается великое государство, чтобы он мог единолично править. Может этот человек быть величайшим героем? Нет, он может быть только трагическим героем. Несущим трагическую вину, совершающим трагическую ошибку. Режиссёр говорил: Тохтамыш уже старый человек, вот и играй его таким. Нет, возражаю, этот человек хочет сохранить великое татарское государство. Может быть, он не очень талантлив, может быть, не так смел и решителен, как Идегей. Но его мысль - государство превыше, чем я - эта мысль великая. И мы спорили. Для нас «Идегей» был очень важной работой. Для Салимжанова прежде всего. Он впервые взялся за такой трагедийный материал. Но я уже особо не возникал, это были наши личные беседы о природе моего героя и его антагониста.

«Немая кукушка» Фарида Бикчантаева. Это был очень трагический спектакль. В чём трагедия? Два татарина должны убить друг друга, должны умереть. Один за Финляндию, другой за Советский Союз. Вот если бы они боролись за создание своего государства, их жертвенность можно было бы принять. А здесь ощущение братоубийственной войны. Эта мысль глубочайшая, заложенная в пьесе Зульфата Хакима, она меня ударила как током. Я впервые задумался, что происходит с человеческими судьбами, когда у народа нет своей страны.

«Кукольная свадьба». Чем меня привлёк этот материал? Я впервые захотел сыграть богатого человека не уродом, не как тип мерзавца, а совершенно с другой стороны показать его. Этого ведь не было в нашей литературе. Я хотел очеловечить своего персонажа. Пусть он богат, но он личность, он по‑своему трагический герой. Я сразу отсёк расхожие штампы. Этот человек, Салим бай, по сути, убивает себя, исчерпывает жизнь до дна. Зритель должен был ощутить, что я довожу его до той грани, за которой уже нет жизни. Мой персонаж по логике вещей должен был наложить на себя руки, но этого нет ни в пьесе, ни на сцене. Для моего персонажа там открытый финал. Это ситуация Ухода, прощание с жизнью.

И последний спектакль, «Меня зовут Красный». Я никогда не мог представить, что турецкий автор получит Нобелевскую премию. Прочитал его роман и был заворожён им. Он так глубоко понимает сущность художника! Для меня заново раскрылось искусство Востока. Нас ведь не учили, что есть такая великая культура на Востоке. Только один народ мог быть великим - советский. И мой Мастер Осман глубоко понимает трагедию своего народа. Когда лишаешься своего, национального, не остаётся ничего. В молодости я играл много разных ролей, здесь же говорю только о последних работах. А главное - о совпадении материала, режиссёрского видения и моего понимания роли.

- Что вас больше всего беспокоит сегодня?

- Меня очень волнует судьба театра. И самое главное, что Фарид Бикчантаев остался один. Всё‑таки академический театр должен иметь не менее двух очередных режиссёров. А лучше трёх. Мы так привыкли. Мы так работали. В одно время ставили и Марсель Салимжанов, и Празат Исанбет, и Дамир Сиразиев, и Фарид Бикчантаев. Видите? Сейчас одно радует - Фарид даёт пробовать своим ученикам. Я считаю, это очень, очень важно. Без режиссуры будущего у театра нет. У нас большая труппа. И если один режиссёр будет ставить в год всего два‑три спектакля, их будет трудно держать в форме. Без ролей актёры теряют профессионализм, а главное - время уходит. Время заставляет держаться в форме. В сорок лет ты уже не сыграешь двадцатилетнего. Значит, не успел, поздно. Большая труппа должна играть не менее четырёх‑пяти спектаклей.

Фарида всё‑таки Марсель воспитывал, он давал ему свободу творчества, возможность учиться. Остальное - всё в порядке. У нас сейчас вот поколение Искандера Хайруллина, Радика Бариева может стать средним поколением. Но им нужно ещё какое‑то время. И мы уйдём, наше поколение... Это нормально, всегда кто‑то приходит на чьё‑то место. В искусстве всегда так… Самое главное, процветал наш театр.