2019-12-23_15-59-00.png

Жили мы Волгой…

Из жизни регионов

Ренат Абянов, Марат Сафаров

В прошлом номере нашей газеты был опубликован материал, посвященный корням костромских татар, жизни их предков в волжском Романове – нынешнем Тутаеве Ярославской области. А уже в октябре вышла книга «Костромские татары. Очерки по истории и традиционной культуре Татарской слободы» - коллективный труд археологов, историков, этнографов. Для читателей нашей газеты публикуем фрагмент работы, посвященной современной жизни Татарской слободы на берегу Волги.

В увлекательном путешествии по слободе для нас наиболее ценными являлись традиции костромских татар, сбереженные в семьях и бытующие ныне, фактически – их картина мира. Эти знания мы черпали в ходе встреч со старожилами Татарской слободы Костромы, уже во втором поколении русскоязычными, но сберегающими историю и память о былом укладе этого уникального пространства татарской жизни на Верхней Волге.

Гайша Сиушева: «Наших предков-мурз выселили из Романова в Кострому со всеми дворами за нежелание креститься. Недавно один из наших родственников поменял фамилию в документах с Сиушева на Сиюшева, поскольку именно так звали нашего знатного предка в Романове – Сиюш мурза.

Сиушевы владели баржами на Волге и золотом занимались. По бабушкиной линии мои предки Маметевы, там был у нас известный лошадник, содержавший 40 лошадей, извоз держал – самый крупный в Костроме. Моего прадеда примечал и костромской губернатор, поскольку такой большой конный двор был важной частью экономической жизни нашего города».

Впрочем, центральное место в воспоминаниях о былой слободе или при описании современных религиозных практик у костромских татар занимает хадем – поминальная трапеза, проводимая во всех ареалах расселения татар под разными названиями (хатем, мәҗлес, җыен, аш), но в слободе отличающаяся оригинальным ассортиментом и порядком подачи блюд.

Гайша Сиушева: «Когда проводился хадем, то раньше использовали тастымал – длинное полотенце, символизирующее единство людей, приходивших на молитву, на поминки. До начала хадема тастымал лежал на столе, но когда все собирались, то его клали на колени. А ведь во времена Казанского ханства татарские правители угощения своим воинам, приказывали раскладывать на простёртых на земле длинных полотенцах. Совместная трапеза символизировала единство татар.

Подача блюд на хадемах была особенной, отличалась от традиций казанских татар, живших в Костроме. Начинали всегда с жэймэ, лепешек, жаренных на топленом масле. Их готовили в день хадема, поскольку они быстро высыхали. Потом шла лапша, как обычно у всех татар. Потом мясо с картошкой. И обязательно подавали кашу. Дальше был чай с выпечкой».

Определяющее значение обрядов, отсутствие в течение большей части XX века мечети повлияло на особое, ведущее положение хадема в религиозной повседневности жителей слободы. Подобно другим ареалам расселения татар, поминальная трапеза становилась местом свободного проявления религиозности, именно здесь сохранялись общинные коммуникации, передавались слободские традиции и укреплялась религиозная идентичность. С закрытием мечети хадем заместил собой религиозную жизнь, а его кулинарная составляющая (прежде всего, приготовление ритуальной гречневой каши) стало выражением следования традиций слободы. Переселявшиеся в слободу татары из различных областей Поволжья приносили с собой локальные варианты проведения поминальных трапез, однако их меджлисы не изменяли установленного порядка костромского хадема, а бытовали параллельно.

Накия Диндарова: «Мои родители происходили из Татарстана. Маму привезли в Кострому ребенком во время голодного 1933 года из деревни Простые Челны, а отец родился в Чистопольском районе. Тогда приехало в Кострому много татар из этих мест. Расселяли переселенцев в бараках, вне слободы, в районе, который в городе назывался «Дунькина деревня» или в Маевке, по названию Костромской игольно-планочной фабрики «Красная Маевка». Намаз читали в Берендеевском лесу, около фабрики. Собирались на молитву все татары вместе, рано утром в праздники Ураза-байрам и Курбан-байрам…»

Екатерина Сиушева: «Было такое слово в слободе – алабаи. Говорили: «вот алабаи приехали в калошах, бедные они». Свысока вроде слободские на них смотрели. Так называли татар, которые приехали жить в Кострому и поселились в слободе. Но это было давно, потом все подружились. При мне уже никаких распрей не происходило».

Гафира Маметева: «Откуда это слово, не знаю. Но говорили часто раньше – алабайка идет. Не очень мы их привечали. Но потом обжились, ведь они тоже татары, как и мы верят в Аллаха. Алабаи хорошо знали татарский язык, а мы не знали. Алабаев и хоронят на нашем кладбище».

Этимология понятия «алабаи» неизвестна современным костромским татарам, однако благодаря консультации казанского историка Фирдаус Калимуллиной нам удалось выяснить его происхождение. Согласно толковому словарю татарского языка, обозначение людей в качестве алабаев носило уничижительный характер, обозначая настырных, пробивных и даже лицемеров (әрсез алабай; алдыңда ялагай булган - артыңда алабай булыр). Вероятно, в этом проявлялось не только характерные для различных групп татар взаимные характеристики, но и отношение слободского общества, принадлежащего к городской культуре, к сельчанам-переселенцам, а, возможно, и реликты более раннего ощущения своего сословного превосходства.

Екатерина Сиушева: «Раньше на Речной № 6 стоял дом семьи Дижеевых, или Диже. Они считались уже татарами, но корнями с Кавказа. Раньше мы думали, что Дижеевы из Чечни происходят. Потом уже через их родственников выяснилось, что отец Хадичи Гумяровны Дижеевой происходил из кабардинцев. Дижеевы богатые были, владели пароходом, баржами, солью и рыбой торговали. Гумяра Дижеева называли королем Волги. В доме у них был магазин. В советское время дом у Дижеевых отобрали».

Встреча с Екатериной Сиушевой, уроженкой расположенной неподалеку от Костромы деревни Спас-Ямщики Красносельского района и вышедшей замуж в татарскую семью в середине 1950-х гг., позволила реконструировать топографию слободы, уточнить перечень коренных фамилий костромских татар. Наследование русской невесткой семейных историй, бытовавших мусульманских обрядах мы фиксировали в разных ареалах – на востоке Рязанской области, у темниковских татар. Екатерина Васильевна прожила много лет с татарской свекровью:

«Аника наша соблюдала все хадемы, а как же? Ханифа Якубовна Сиушева, 1886 года, урожденная Маметева – из маметевского богатого рода. В семье их было четыре брата (бабай Рамазан, Алей, Сулейман, Сейфулла) и три сестры. Младшие сестры звали Ханифу аптей, ну это слово – апа.

Мечети в слободе не было, читать ходила одна старушка. Аника ее называла абыстай. Каждую недел, по четвергам к нам ходила, читала. Ее приглашали в разные дома в слободе.

Как умирал человек, так проводили три хадема – сначала маленький, на седьмой день – уже больше людей; если мужчина умер, то всех мужчин знакомых приглашали со слободы. Потом - на сороковой. Стол на хадем  старались подготовить основательный. Начинали всегда с альвы из растопленного меда с добавлением манной крупы. Готовилась альва похоже на пастилу – на доске, нарезая на кусочки. Потом подавали лепешки жаймя, где первый слой пекли, в середину клали изюм и накрывали следующим слоем теста. Пекли жаймя на сковороде на масле.

Когда молились, я всегда сидела со всеми татарами и «Аминь» клала со всеми.

На хадемах варили обычно три курицы, чтобы мясо было вдоволь, всем гостям чтобы хватило. На курином бульоне готовили лапшу. Кур татары в слободе резали особым способом, не просто тяпнуть топором. Мясо подавали с картошкой, обжаренной предварительно на топленом масле.

Хадем не обходился без каши, для которой гречу варили на молоке. В русской печке кашу томили. Да и лапшу готовили в печке. Начинку в пирогах делали из малины или черники, а перед подачей пирогов молились. В обычные дни готовили кайганак – яичницу на молоке, пекли перепечи с кониной, бурсаки жарили в масле, в казане. Лошадь резали татары в слободе, говорили – «согыму режут».

По-татарски в семье разговаривала только аника, муж знал несколько слов, да и я их знала.  Бывало, встретишь бабушек-татарок на улице в слободе, а они приветствуют: «Исэнмесез», отвечаешь – «Саумысез, Ходайга шукюр».

Касательно времени утраты костромскими слободскими татарами владения родным языком, большинство информантов 1930-40-х гг. рождения выделяют послевоенные годы, подчеркивая, что их родители еще разговаривали по-татарски.

Ныне языком костромских слободских татар является русский, произносимый с уже ощутимым акцентом исконных волгарей. Однако некоторые понятия религиозного культа продолжают бытовать в современном лексиконе, что создает причудливую картину использования архаичных терминов, восходящих к восточным языкам…

Сегодня Татарская слобода полностью слилась с городом, заарканенная новыми мостами и шумными трассами. Слобода остается незаметной или скорее незамеченной достопримечательностью.

Даже спустя полвека можно ещё собирать элементы традиционной культуры, сохраненные в памяти жителей слободы, в различных артефактах, например, трепетно сбереженном женском национальном костюме, бытовавшем у костромских татар в начале XX века, платках (называемых в слободе камиля)  и в отмеченных выше обрядах.

И все же слобода сохранилась. Будто сама атмосфера уютной, соразмерной человеку Костромы сберегла и эту часть старого волжского города. Хотя костромские татары ныне составляют меньшую часть населения слободы.

Память места устойчиво локализует у слободских татар рощу на берегу Волги - расположение мечети, снесенной почти 70 лет назад. Новая мечеть в Костроме построена вне слободы, а старую, действующей никто из нынешних жителей слободы не застал. Тем не менее образ старой мечети продолжает оставаться для старшего поколения актуальным и даже священным. По словам Мархабы Латыповой, старики в 1960-70-е гг. указывали направление молитвы на Каабу, по опоре моста через Волгу. Некоторые мусульмане до сих пор приезжают сюда, чтобы совершать намаз на месте ее расположения.

Жители слободы с гордостью рассказывали нам об упоминании своей малой родины в очерке земляка-костромича, известного драматурга Виктора Розова, опубликованного в журнале «Юность», где он отмечает чистоплотность татарских хозяек, продававших молоко из начищенных медных кувшинов. Или фрагмент повести Анатолия Рыбакова «Екатерина Воронина», где среди волжских капитанов упоминается костромской татарин Маметев.

Асия Сабирова нам сказала: «Мы жили Волгой, она нас кормила, питала своей водой и рыбой». До строительства водохранилищ Волга была значительно уже и многие наши пожилые информанты в юности переплывали реку, помнили о бакенщиках, регулировавших навигацию, например, о бабае Бахтияре, зажигавшем и тушившем бакены у берегов слободы.

Волга течет, то ли зализывая своими изумрудными волнами былые раны долгой памяти об исходе из Романова, годах коллективизации, потерях сынов и мужей, не вернувшихся из фронтовых полей, постепенном отъезде вчерашних соседей из слободы в новые районы Костромы, то ли слизывая целые пласты истории со всеми именами и событиями, оставляя нам лишь крупицы былых знаний. Словно старинные надгробные камни, которые по преданию местных жителей, скрылись в речной пучине раздавшейся Волги, так и народная память сокрылась пылью времен и бытовой суетой, но она продолжает пусть и не зримо, но пребывать рядом с нами.

Кострома - Москва